Бывает, что вместо одной среды, находясь в которой, нужно хлопотать и контролировать процессы, актуализируется другая среда, где тоже много дел и за всем нужен глаз да глаз. Например, с работы попадаешь в семью или из семьи – на работу.

Однако в случае, когда человек засматривается или заслушивается, он обнаруживает себя не в новой обстановке или среде: он выносится по ту сторону любых сред и обстановок.

Два глагола, вынесенные в заголовок, интересны своим неявным и в то же время явственно подразумеваемым смыслом. Равно как и два существительных – «загляденье» и «ненаглядное».

«Ты чего?» – говорят человеку, впавшему как будто в прострацию или в оцепенение. «Ох, простите, я просто засмотрелся на эту панораму с горным озером». Либо: «Прошу прощения, я невольно заслушался этими соловьиными трелями». Здесь буквально указывается на то, что происходит, когда засматриваешься или заслушиваешься: проход «за» – за смотрение и за слушание, оставление смотрения и слушания позади.

Заслушался, то есть начал было слушать и молниеносным, неожиданным образом очутился дальше и глубже просто слушания кем-то чего-то. Хотя, конечно, очутиться дальше и глубже слушания кем-то чего-то, в общем-то, некому, ведь там – дальше и глубже – пение продолжается его слушанием, то есть первое не противостоит второму, не отличается от него. Там нет разделения между звуком и его восприятием, между тем, кто слушает (слышит) и тем, что он слушает (слышит).

Засмотрелся, то есть начал было смотреть на что-то, но внезапно словно бы занырнул в него, как в вышедшее из берегов. Берега задаются чему-либо самим смотрением на него – смотрением с берега, только в данном случае случилось неподчинение этому задаванию: то, на что мы начали было смотреть, не согласилось упереться в нас как в своей берег и не идти дальше.

Загляделся, то есть заглубился в то, на что начал было глядеть и что, соответственно, обернулось не внешне интересной, но плоской, пусть и рельефной картинкой, а имеющей нутряное, безотносительное наполнение вселенной, которая не позволяет расположиться вовне ее и в которую – согласно в том числе этимологии слова – можно быть лишь вселённым.

К тому же, следуя теперь уже семантике слова, объем вселенной безразмерен, а потому, не вмещаясь в пределы того, что наблюдают, она в известном смысле пренебрегает этими пределами, распространяется за них, то есть в том числе на участок наблюдателя, рушит перегородку, отделяющую наблюдаемое от наблюдающего, тем самым игнорируя, ничтожа само субъект-объектное разделение (да и любое другое тоже). Безразмерное, получается, есть как единое-в-себе, и связь между отсутствием внешней границы и внутренней неделимостью самая прямая.

Быть по-настоящему вселённым во вселенную значит там, внутри вселенной, не выпячиваться, не контрастировать с остальным, поскольку выпячиваются ничем иным, как своей инородностью, случайной сюда впихнутостью. Да, нам свойственно полагать, будто мы находимся в мире, внутри мира, который вокруг себя наблюдаем. И все же окружающий мир – мир, в котором мы якобы находимся – остается для нас миром внешним, то есть находящимся снаружи. Поэтому реально быть, реально находиться можно лишь внутри такого универсума, который есть слаженное до отсутствия каких-либо разрывов целое.

Характерны и упомянутые прострации с оцепенением – в случаях, когда засматриваются или заслушиваются. Человек как будто выпадает из ролей и функций, как будто пропадает и даже не как будто, а действительно пропадает, замещаясь чем-то бо́льшим, фактически бескрайним, ничем не стесненным. Вот только что он был деятельным, коммуницирующим. Вот только что он производил вычисления и принимал решения, осуществлял познание и контроль, ориентировался в окружающей среде и адаптировался к текущим обстоятельствам. Как вдруг все это напрочь забылось, вытеснилось, перекрылось.

Почему? Потому что человек засмотрелся. Потому что человек заслушался. И обрелся там, где нет необходимости ориентироваться, адаптироваться, соотноситься. Где и он ничему не предстоит, и ему ничего не предстоит. Обрелся там, где его нет, а есть бытие в своей неразъятости.

Бывает, что вместо одной среды, находясь в которой нужно хлопотать и контролировать процессы, актуализируется другая среда, где тоже много дел и за всем нужен глаз да глаз. Например, с работы попадаешь в семью или из семьи – на работу. Однако в случае, когда человек засматривается или заслушивается, он обнаруживает себя не в новой обстановке или среде: он выносится по ту сторону любых сред и обстановок.

Отсюда внешнее впечатление, будто заглядевшийся или заслушавшийся человек впал в ступор. В известном смысле так и есть, человек и правда замирает, столбенеет. Вследствие того, что он заслушался или засмотрелся, не началось что-то новое, очередное, а наоборот: все пришло в завершение, все кончилось, финализировалось. Разное заместилось одним, и это одно, никуда уже не предъявляющееся, нигде уже не фигурирующее и ни в чем или ни на чем уже не отражающееся, остановило историю, положило конец сюжетной линии, исчерпало историчность или сюжетность. Исчерпало собственной неисчерпаемостью.

«Какое загляденье!» – так обычно говорят про детей, причесанных и одетых во что-то праздничное, про квартиру хороших знакомых после ремонта, либо оценивая какую-то любительскую поделку, некое художество, причем не самое художественное. Привычное дело – девальвация слов и словосочетаний, превращение их в фигуру речи и форму лести. Однако если обратиться к изначальным или более сущностным смысловым коннотациям столь неординарного слова, то загляденье – отнюдь не просто что-то радующее глаз и приятное для обладателя этого глаза.

На приятное глянул, слегка вкусив его приятности, и пошел дальше. Приятное отметил как приятное и вернулся к текущим заботам. В свою очередь, загляденье не отпускает – ни идти дальше, ни возвращаться к рутинным обязанностям. Внешне это выглядит так, что перед ним застывают, внутренне же, глядя на загляденье, словно бы приклеиваешься к нему своим взглядом, и в то же мгновение площадь склейки как будто бы истончается, лопается, и содержимое загляденья точно бы просачивается в глядящего – беспрепятственно, как будто к себе домой. Тем же самым действием глядящий просачивается в загляденье как будто в свое обиталище, ведь там теперь обитает то же самое, что обитает и в нем. Хотя все-таки глядящий просачивается в загляденье лишь постольку, поскольку оно просачивается в него, то есть поскольку глядящий как именно глядящий (как субъект, актор) есть уходящая натура.

И вообще, если загляденье – это то, в чем есть полность бытия или что есть полность бытия, то наше приобщение к нему – тоже фигура речи или миф, ведь кто и что есть помимо полности бытия, кому и чему к ней приобщаться? Да и, если уж на то пошло, в кого и во что такому бытию просачиваться? Это как если бы было во что или в кого просочиться бесконечному. Бесконечное куда-то просочилось – что еще за нонсенс? Загляденье вспыхнуло бытием в своей полности – и пусть это произошло в нашем сознании, оно все же ни в кого не просачивалось, и никто не просачивался в него. Все эти истории с просачиванием – лишь фантомное отражение его равности самому себе, не более того. Да и вспыхивание бытия в своей полности – тоже сомнительное выражение, создающее иллюзию, будто бытие в своей полности куда-то или где-то проявилось вспышкой.

И тем не менее, пусть и с долей условности: в то время как на внешнем плане имеет место немотивированная прагматическими соображениями задержка взгляда, на внутреннем плане содержимое того, на что загляделись, становится заодно и содержимым заглядевшегося, так что вместо восприятия кем-то одним чего-то другого начинается уже бытие того, что едино и что не снует, не просачивается туда-сюда, но располагается на мнимых сторонах мнимого восприятия как на одном месте. Впрочем, все это тоже всего лишь внешнее описание.

Загляденье не презентует себя нам, а, не задерживаясь перед нашими глазами, проходя сквозь них и за них, проходя за само глядение, покидает сферу внешнего и становится тем, что есть за оптикой и физикой – становится метафизикой в виде бытия в своей полности. Загляденье не к себе привлекает наше внимание и даже не привлекает нас в себя, а просто бытийствует как завершенный-в-себе космос. Не путать с космосом из словосочетаний «открытый космос», «полететь в космос», «космический корабль» и «космический пришелец».

Обратимся к последнему из отобранных мною слов – к ненаглядному (в паре с ним идет еще слово «ненаглядность»). Когда говорится про невозможность оторвать взгляд, имеется в виду невозможность оторваться не только глазами, но и всем собой, то есть оторваться в принципе – рассоединиться, расчлениться. Ненаглядное не то чтобы держит в сцепке с собой – оно с собой единит, сращивает. Не насмотреться на него не можешь – как это буквально следует из состава слова, ограниченного при всей своей креативности бедностью речи как таковой – с ним не можешь разъединиться, найти линию отреза между ним и собой. Да и кому ее искать – эту линию отреза, ведь если ее нет, то нет и того, про кого можно сказать, что он ее не находит.

Ненаглядное ненаглядно в силу своей бездонности и неперебираемости, в силу своего бытия космосом. Причем оно – космос в том числе и потому, что мы не столько вовлекаемся в него, сколько оказываемся изначально в него вовлеченными, что наше вовлечение в него лишь закрепляет, подтверждает нашу заведомую с ним спаянность (равно как и его заведомую спаянность с нами), ни в каком закреплении и подтверждении, конечно же, не нуждающуюся. В случаях, которые описывают словами «не могу оторвать глаз», мы спаиваемся воедино не столько с тем, что мы узрели, сколько с единством зрящего и зримого, каковое никому на глаза попасться уже не может и с которым по большому счету спаяться уже некому.

Однако это, конечно, совсем уже сложно-теоретические выкладки, погружение в которые, даже будучи немного интригующим, не обогащает практику, а уводит от нее. К тому же заслушаться и засмотреться – вовсе не опыт, приключающийся с нами, не практика, в которой мы участвуем, чтобы возводить над ней еще и ее теорию. Это конец – как практик с теориями, так и практиков с теоретиками.

Правда, как минимум один из теоретиков не догадывается да и не в состоянии догадаться относительно конечности и нишевости теоретизирования. А если вы, читатель, дошли вместе со мной до этого места, то нас уже двое.