Бытование в качестве «я» связано с вполне конкретной активностью: защитной, контрольной, состязательной, сравнительной, выделительной и т. п.
Достаточно припомнить, в какие именно моменты возрастает, актуализируется и в какие моменты, наоборот, снижается, нивелируется наша «яйность», наше ячество, наше яканье.
Когда мы говорим про что-нибудь, нам навязанное, и про что-нибудь, что мы вынуждены делать, создается довольно хитрая и прочная иллюзия, о которой я расскажу ниже. Пока же приведу несколько примеров того, как нам подают и как мы сами подаем эту тему – тему навязанного извне.
«Мы вынуждены стремиться к тому, чтобы преуспеть, иначе нас обскачут другие и нам достанутся лишь крохи благ жизни».
«Мы вынуждены блюсти свои интересы в этом мире, ведь в противном случае кто-нибудь воспользуется нами во имя своих собственных интересов, мы же останемся ни с чем».
«Мы вынуждены отделять свое от чужого, потому что есть наши выгоды и есть чужие выгоды, здесь важно не перепутать».
«Мы вынуждены заботиться о своей безопасности, поскольку мир кишит угрозами нашему существованию».
«Мы вынуждены держать дистанцию от других людей, чтобы не потерять свою субъектность и идентичность».
«Мы вынуждены защищать свои личные границы в коммуникации, чтобы не истощаться и не выгорать».
Что здесь не так и в чем здесь подвох? В ложном подразумевании, что есть «мы» или – сократим до одного – что есть «я» и этому «я» навязывают определенные modus vivendi и modus operandi, вынуждают его к определенным активностям. В частности, к контролю своих границ, четкой фиксации своего и чужого, закрытости, дистанцированности, обеспечению своей идентичности и самости, соперничеству и даже борьбе за доступ к благам, наконец, к тому, чтобы думать о себе больше, чем о других. Резюмирую: подвох кроется в подразумевании, что есть невинное, девственное «я» и есть все то, что этому невинному «я» приходится делать.
Почему такое подразумевание ложное? Потому что «я» не находится по другую сторону от пестования своей отдельности и отгороженности, работы локтями за блага и ресурсы, обеспечения статуса и безопасности, размежевания своего и чужого с превалированием первого над вторым. «Я» и есть все вышеперечисленное. «Я» именно из всего этого и сформировано.
Я – обойдемся без кавычек – и есть блюдение границ, обособленность, ощетиненность, подозрительность, опасливость, озабоченность своим и пренебрежение к чужому, честолюбие и тщеславие, стяжание и скопидомство…
Уберите все это – и от меня самого ничего не останется. Хотел приписать: от меня как от «я», – но тогда пришлось бы совершить удвоение, ввести еще какого-то «меня», только не-яйной природы. Нет, лучше снова вернуться к кавычкам: уберите все это, и от «я» тоже ничего не останется. Быть «я» и быть озабоченным отделением своего от чужого, чужого от своего – одно и то же. Так что не «я» вынуждено делать то-то и то-то – само бытование в виде «я» есть вынужденность и навязанность.
«Я» – не константа и не tabula rasa, которую можно наделять совершенно разными функциями и ролями, превращать в хорошее, плохое или какое угодно, но при этом оставлять, не трогать. «Я» связано с вполне конкретной активностью: защитной, контрольной, состязательной, сравнительной, выделительной и т. п. Достаточно припомнить, в какие именно моменты возрастает, актуализируется и в какие моменты, наоборот, снижается, нивелируется наша «яйность», наше ячество, наше яканье.
Бытование в качестве «я» есть бытование выпуклым, обособленным образом, и как тут не отметить, что уже в самом «я», в самом этом понятии и в том, что оно обозначает, содержатся выпуклость и обособленность. Другими словами, невозможно невыпуклое или необособленное, необособляющееся «я». Невыпуклое, не выпячивающееся «я», равно как и «я» открытое, не отделяющее себя от другого или остального, будет уже не вполне «я» и даже вообще не «я». Не в том смысле, что на месте «я» будет нечто иное – некая иная сущность или экзистенция. Нет, в случае, когда, допустим, человек не выпячивается из некоей обстановки, он является ее – этой обстановки – продолжением. Именно продолжением, а не частью обстановки, поскольку часть выделима. Не будучи выпяченным из обстановки, человек инкорпорирован в нее как в неделимость. Инкорпорирован в своем сознании, если кому-то требуется такое уточнение.
Заметим попутно, что обстановка, в которую инкорпорирован ее резидент или обитатель, – это уже «обстановка плюс», то есть слова о том, что человек инкорпорирован в обстановку или что человек не выпячивается из обстановки, не совсем точны. Человек не выпячивается не из обстановки, не из среды, а из цельного бытия, из которого не вычленить ни среды, ни обитающего в ней, настолько они взаимоперетекаемы.
Пора вернуться к основной идее. «Я» – это не тот или то, чему что-то навязали, что к чему-то вынудили. «Я» – это не то, что наличествовало до или прежде навязывания и вынуждения. Само «я» есть нечто навязанное. Вместе с навязыванием охранительного или контролирующего поведения навязывается и «я» как составляющая такого поведения.
В общем, будет полуправдой представлять дело таким образом, будто «я» вынуждено делать то-то и то-то: вынуждение делать то-то и то-то – это еще и вынуждение делать это в качестве «я». И здесь возникает новый круг иллюзии, вызываемый, казалось бы, законным вопросом: если «я» есть нечто навязанное, то навязанное кому или чему? На самом деле означенный вопрос – всего лишь следствие слепого допущения невинного, неизменного, внеконтекстуального и всегда присутствующего «я». Или уверенности в том, что если имеет место навязывание, то имеет место и тот или то, кому или чему это навязывание происходит. А ведь это совершенно необязательно.
Навязывание может происходить и происходит как навязывание не кому-то или чему-то, а как просто навязывание, навязывание никому и ничему. «Кто» или «что» возникают вместе с возникновением навязывания, точнее, они навязываются вместе с навязыванием каких-либо активностей. Хотя почему «каких-либо»? Известно каких. Вообще-то, навязанными выступают примерно одни и те же активности – самосохранение, огораживание себя реальными и виртуальными заборами, формирование, пополнение и инвентаризация двух кучек – кучки «мое» и кучки «чужое».
«Если „я“ есть нечто навязанное, то кому/чему оно навязывается?» Это искусственный вопрос, вопрос, который на самом деле не стоит. Он возникает как следствие увязания в колее, пробуксовки, неизбежной в условиях ограниченности шаблонами, к тому же такими, от которых не избавиться. Не шаблонами внутри языка или мысли, а шаблонами самого языка и мышления. В общем, с одной стороны, это вопрос искусственный, с другой, продемонстрировать, обнажить его искусственность так, чтобы вопрос отпал, вряд ли получится. Поэтому лично я не буду развивать заявленную тему далее, чтобы не превратить свой труд, и без того вызывающий сомнения, в откровенно сизифов.
Остается выразить слова сочувствия тем, кто, идя на поводу у упомянутых шаблонов, пытается ответить на вопрос «кому или чему навязывается бытование в качестве эго?» следующим образом. Дескать, изначально есть свободное, необусловленное и нелокализованное бытие, и именно ему навязывается печальная участь или судьба превратиться в «я», в эго. Вот это уж совсем явный домысел. Начать с того, что в присутствии свободного, необусловленного и не имеющего локализации бытия нет той внешней силы, которая могла бы навязывать и вынуждать. Ну, а закончить можно тем, что безусловное бытие, которое в результате тех или иных ухищрений «поверило» бы в свою ограниченность и запертость – запертость внутри «я», заведомо должно быть безусловным бытием в весьма условном смысле.