Если жизнь какого-то конкретного человека заслонила для нас (читай: в нашем восприятии) жизни всех остальных людей, то лишь для того, чтобы через этого человека мы оказались вобранными в жизнь как таковую.

А вобраться в жизнь как таковую – очень далеко от значения «зациклиться на чем-то одном в ущерб всему остальному».

Существуя или обитая по большей части среди того, что есть для нас или есть относительно нас, мы периодически наталкиваемся на бытие-в-себе. Что-то, на что упал наш взгляд, к чему обратилось наше внимание, неожиданным образом оказывается уже не чем-то, но всем, то есть, например, не какой-то локализованной жизнью, но жизнью как таковой, не ведающей ограничений; не каким-то фрагментом или кусочком бытия, но бытием в своей полноте.

Мы были погружены в житейскую круговерть или, возможно, немного отдыхали от этой круговерти, как вдруг нечто раскрылось перед нами насыщенным таким внутренним или собственным содержанием/смыслом, что быть частью происходящего, быть вплетенным в отношения и взаимосвязи, выводиться из контекста и существовать на фоне – это явно не про него. Мы взглянули на что-то, формально находящееся среди другого или в ряду другого, а оно неожиданно обнаружилось как не стоящее ни в каком ряду и ни в какой ряд не встраиваемое. Ведь в нем нашлось столько жизни, что ее не исчерпать, от нее не отвлечься, чтобы перейти к чему-то еще, к чему-то другому.

Замечу, что подобного рода отмена фона, окружения не является уничижающей. Так, если жизнь какого-то конкретного человека заслонила для нас (читай: в нашем восприятии) жизни всех остальных людей, то лишь для того, чтобы через этого человека мы очутились втянутыми, вобранными в жизнь как таковую, а вобраться в жизнь как таковую – это очень далеко от значения «зациклиться на чем-то одном в ущерб всему остальному».

Сразу укажу и на двусмысленность слов: «Мы взглянули на что-то, и оно раскрылось не как часть мира, но как целый мир». Довольно принципиальный момент состоит в том, что только такой мир будет действительно целым миром, который уже никому не показывается, ни перед кем не раскрывается. И в нашем «обнаружении» такого мира собственно нахождения, распознавания кем-то чего-то будет ничтожно мало. А вот чего будет много, так это нашего в такой мир проваливания, нашего с ним совмещения.

Зачастую (но не всегда) самоценным, самодостаточным в силу своей цельности миром «предстает» в нашем восприятии другое живое существо. Любое, включая человека, домашнее или дикое животное и т. д. Взаимодействуя с каким-нибудь живым существом или наблюдая его, вдруг обнаруживаешь в нем такую внутреннюю наполненность, что ему уже фактически необязательно фигурировать внутри чего-то большего. Спрашивается, благодаря чему или в какие моменты это живое существо «раскрывается» целым миром, жизнью как таковой или в-себе-бытием?

Скажем, я размышляю о том, как потратить выданные за работу деньги, чтобы хватило до следующей получки. Является ли подобного рода забота проявлением или выражением моей внутренней наполненности? С одной стороны, да: распределяя бюджет на свое жизнеобеспечение, я вроде как занимаюсь внутренним делом, а не осуществляю некую внешнюю функцию. С другой стороны, я рассчитываю, как прожить месяц, в том числе для того, чтобы в течение этого месяца ходить на работу и выполнять другие обязанности, спущенные мне окружающим миром.

Еще пример: я мечтаю о том, чтобы познакомиться с дамой из соседнего офиса как с сексуально привлекательной особой. Застав меня в момент такого мечтания, кто-нибудь провалится в мою жизнь как в жизнь самосущую и самодостаточную? Очевидно, навряд ли, ведь мечтая об обладании женщиной, я демонстрирую нехватку, ущербность. Кроме того, влечение к привлекательной соседке обусловлено мощнейшими инстинктивными программами, превращающими меня практически в зомби, слепое орудие внешних сил.

Или взглянем на домашнего питомца – скажем, на собаку, скулящую на предмет того, чтобы ее вывели на улицу в туалет. Тоже так себе картина внутренней наполненности. Разве что наполненности совсем в другом смысле. Казалось бы, животное озадачено внутренней потребностью и решает внутреннюю проблему, но такая ли она внутренняя на самом деле?

И все же, друзья, не будем спешить, не будем делать скороспелых выводов. Для начала поправимся. Не столько нечто или некто вдруг «раскрывается перед нами» как невместимое в лимиты фрагмента, сколько через это нечто или через этого кого-то бытие-как-целое, бытие-в-себе просвечивает, прорывается, приоткрывается, распахивается, уведомляет о себе – какие глаголы ни употреби, все будут неправильными.

Теперь обратимся к известному утверждению: «Жизнь – это то, что происходит, пока мы строим планы». Придерживаясь примерно такой же логики, позволю себе заявить следующее: даже когда человек пересчитывает свой скудный заработок, параллельно (и даже по преимуществу) его жизнь происходит как бытие-в-себе, исчерпывающее и безбрежное. Пока мужчина мечтает о флирте с привлекательной женщиной, одновременно (или главным образом) сквозь эти, скорей всего, несбыточные фантазии просвечивает или просачивается жизнь, в которой согласованы до единения не только инь и ян, но и вообще всё и вся.

Можно вспомнить и про собаку, только давайте на сей раз рассчитывающую на кусочек сырой курятины от готовящей ужин хозяйки. В самом этом предвкушении подачки, может, и нет ничего от в-себе-бытия, но в том, как собака непосредственна в своем заискивании, в том, с какой доверчивостью, с каким простодушием она рассчитывает на милостыню, проявляется та самая жизнь как таковая, что втягивает нас в себя.

Да, конечно, когда человек напоен красотой заката или шумом дождя, мягко поливающего обильную листву, в просвечивающее через него самосущее бытие провалиться, пожалуй, легче. При условии, что сам закат находится вне поля нашего зрения и что сам шум дождя находится вне зоны нашей слышимости – в противном случае может возникнуть накладка в вопросе, кто во что (куда) проваливается – не в одно ли и то же? Мы быстрее обнаружим жизнь как таковую и срастимся с ней в ярком, нежели в тусклом человеке. Однако этим проявляются скорее наши личные трудности и ограничения, нежели существенная разница между условно ярким и условно тусклым живым существом.

Собственно, вот он, искомый ответ: потому мы и приобщаемся к жизни другого человека, что он, в свою очередь, приобщен к такой жизни, в какой есть внутренняя наполненность. Хотя по большому счету мы приобщаемся не к его жизни, а прямиком к той же, к которой приобщен он. Так или иначе, если человек к жизни как таковой не приобщен, он нас скорее отвратит от себя. Впрочем, мы уже, кажется, выяснили: не приобщенных к ней среди живых существ нет.

Почему жизнь как таковая присутствует буквально во всем живом? Потому что в жизни даже самого обделенного, ущемленного и маргинального существа есть небо и облака, трава и деревья, тьма ночи и свет дня, есть мгновения отстранения от своих нужд, открытости и отпускания ситуации, есть какая-никакая способность чувствовать, то есть соединяться с чем-то/кем-то еще. В жизни каждого есть то, что – хочет человек того или нет – в него беспрепятственно входит, проникает и во что в свою очередь входит и проникает как в неиное он сам, тоже фактически помимо своей воли. Казалось бы, какой-нибудь человек откровенно прозябает или откровенно мельтешит, мельчая все больше, и все равно он имеет причастность к тому, в чем есть внутренняя наполненность, – к жизни как универсалии.

Здесь, надо признать, имеется своя неувязка: причастность к тому, что исполнено внутренней полноты, а значит, заодно – невозмутимости и устойчивости, плохо спрягается с мельтешением. И тем не менее даже мельтешащее живое существо не оторвано до конца от уравновешенной, от равновесной в силу своей максимальной наполненности жизни. Лишь тогда можно сказать, что за ним больше не стоит жизнь как таковая или что она в нем не пульсирует, когда живое существо остыло, окоченело, в общем, перестало быть живым существом.