«Чем занимаешься?» Попробуем ответить на этот вопрос так, чтобы не нарваться на насмешливое: «Все суетишься».

Вот, кажется, годный вариант: устроить сразу явку с повинной. «Чем занимаешься?» «Суечусь».

Дзенские притчи или коаны на то и коротки, чтобы по их поводу меньше разглагольствовали. И все-таки они дают простор для комментариев – даже те из них, которые, казалось бы, должны обеспечить мгновенное просветление или как минимум ввести в оцепенение, временную кататонию. К сожалению, от этого никуда не деться: раз прозвучало слово – для ума появилась пища.

Кстати, то обстоятельство, что для ума появилась пища, отнюдь не означает, что участие в ее переваривании и усвоении – наше святое дело. Во всяком случае, лично в моих буднях имели место эпизоды (и, надо полагать, я здесь не одинок), когда что-то было нужнее моему уму больше, чем мне самому или чем оно того заслуживало в принципе.

Как уже, наверное, понятно, я вознамерился порассуждать об одной из дзенских притч. Пусть жалким оправданием этому потворству своему интеллекту будет то, что к притче действительно имеются претензии. Впрочем, на первый взгляд она великолепна. Судите сами, привожу ее ниже.

Два монаха живут в горах. Один из них приходит к другому в гости и спрашивает: «Чем занимаешься?» «Смотрю, как ветер играет листвой деревьев», – отвечает второй монах. «Все суетишься», – замечает первый.

Интерпретация, согласно которой монах, пришедший в гости, полагает, будто не суетиться – значит сидеть лицом к стене, созерцать что-то неподвижное, лично меня не устраивает. Колыхание листьев на ветру вполне годится для созерцания, вот только истинное созерцание – это созерцание без аналитики. Для истинно созерцающего вместо листьев, ветра и его воздействия на листья происходит неразложимое на составные части, имеет место некий целостный прафеномен, если воспользоваться академическим языком. А коль скоро человек произвел аналитику (разложение на составляющие) – он проявил суету. Дал волю хлопотливому стремлению разделять и властвовать. За что ему и досталось от зашедшего в гости товарища.

К тому же в истинном созерцании созерцания как бы и нет – есть лишь то, что созерцается. Листва дрожит, трепещет на ветру, и все же происходит нечто большее, чем дрожание листвы на ветру, настолько большее, что только оно и происходит. Упомянутое «нечто большее» (в смысле – более сущностное) происходит, повторюсь, как нечто одно, как единое-в-себе. Монах же, давая ответ на вопрос, чем он занимается, не только разбивает происходящее на элементы, но и вводит в происходящее себя, а также свое наблюдение в качестве еще двух элементов, плодя, таким образом, все больше суеты.

Выражусь несколько иначе: можно наблюдать, как колышется листва на ветру, но не давать происходящему каких-либо наречений, не заниматься его концептуализацией. И именно такое наблюдение будет наблюдением несуетным. Что-то колышется, колышется чем-то, а может, и не колышется; может, это и не колыхание вовсе; может, это неизвестно что такое, мы этого не знаем, мы не стремимся это ухватить, обозначить, вербализовать, опредметить, оценить.

Кстати, «это» в итоге действительно окажется тем, чье описание как «колыхание листвы на ветру» будет поверхностным до неприличия. Окажется чем-то принципиально несхватываемым и неописуемым – в том числе в силу своей непротивопоставленности какому бы то ни было описателю.

Когда я писал о созерцании без стремления ухватить, обозначить, вербализовать то, что происходит, когда – на самом поверхностном уровне – происходит колыхание листвы на ветру, я не имел в виду сознательное сдерживание наших познавательно-исследовательских порывов. Такое созерцание не инспирируется, оно случается. Не обязательно беспричинно. Наше не-стремление ухватить и отмыслить колыхание листвы на ветру можно, например, связать с тем, что в этом колыхании нет ничего, напрямую с нами связанного или напрямую на нас влияющего. Листья колышутся на ветру, и это происходит как бы вне привязки к нам, оттого-то, наблюдая такое колыхание, мы не стремимся его объяснить и классифицировать, мы, как бы это сказать, наблюдаем его незаинтересованно, не для себя. А раз, не наблюдая колыхание листвы на ветру ради себя, мы его тем не менее наблюдаем, то наблюдаем его ради него же.

Наблюдать что-то ради него же – это, признаться, кривая, негодная формулировка. То, к чему обращаются ради него же, тотчас вовлекает в себя и наблюдение на этом прекращается. Если вернуться к нашему случаю, то наблюдение за колыханием листвы на ветру как бы уступает себя самому этому колыханию, и оно начинает происходить буквально везде в качестве самодовлеющего, исполненного полноты бытия.

Вернемся к притче. Возможно, монах, к которому обратились с вопросом, мог бы ответить вполне дзенским образом, а именно – сказать: «Ничем», «Ничем не занимаюсь». Однако это был бы слишком правильный ответ – ответ как по учебнику, ответ на пятерку. За ним бы стоял перфекционизм или стремление получить высший балл, в общем, все та же суета. Возможно, поэтому монах дает ответ на троечку, предоставляя оппоненту возможность съехидничать, и этим великодушием, этой кротостью проявляет как раз свою несуетливость или несуетность. Когда же раздается то самое ехидное «все суетишься», суета как раз и набирает обороты, множится. Ее было бы куда меньше, если бы гость отреагировал иначе, например, сказал бы: «Отлично проводишь время». Впрочем, то был бы уже диалог двух гедонистов, а не монахов. К тому же как коан или притча он выглядел бы скучно, неэффектно.

Не исключено, что я нагнетаю. Наделяю двух монахов своего рода послезнанием, приравниваю их к нам, начитавшимся всякого дзена. Однако попробуем поработать с коаном еще немного – на предмет его возможного апгрейда и тюнинга.

Выше я упомянул, что «колыхание листвы на ветру» – чересчур поверхностное обозначение происходящего. В таком случае монах, ответивший: «Смотрю, как ветер играет листвой деревьев», – мог подразумевать за своими словами определенный подтекст, который, допустим, можно сформулировать так: «Мы оба понимаем, что мое сообщение носит крайне поверхностный характер, поскольку сама природа сообщений такова, что большего, нежели самое поверхностное, сообщить нельзя». И если бы собеседник на этот подтекст отозвался, если бы он тоже видел ограниченность любых посланий и сведений, ему более приличествовало бы промолчать или сказать что-нибудь одобрительное. А значит, история, опять же, осталась бы лишь претензией на притчу или притчей неудавшейся.

Как еще один вариант можно продлить диалог реакцией на реплику «Все суетишься». Монах, которого упрекнули, мог бы возразить: «Как и ты». Ведь упрекать в суете – не что иное, как эту самую суету множить. В таком случае дзенская зарисовка превращается скорее в обмен колкостями, нежели в сюжет о пути к просветлению.

Еще одна идея по усовершенствованию коана состоит в том, чтобы на вопрос «чем занимаешься?» монах упреждающе ответил: «Суечусь». Такого рода признание-принятие не только обезоружит гостя своей откровенностью, но и может выступить своего рода возвышением над суетой. Ведь если реально и непосредственно наблюдать плюс проживать собственное суечение, оно постепенно – а может, даже и не постепенно, а, скажем, каскадообразно – пропадет, улетучится. Не рефлексивно или умозрительно вычислить (то есть путем теоретических сопоставлений и прочего концептуализирования), а по-настоящему, вживую, контактно столкнуться с тем, что «а ведь я сейчас суечусь», и, столкнувшись, не отпрянуть, а разрешить быть тому, что имеет место, – значит в это же самое мгновение из суеты выйти. Можно выразиться и в том духе, что сознательное (осознанное) суечение будет суечением с приставками «над» и «экстра».

В свою очередь, если под формальным признанием факта своего суечения будет подразумеваться мысль: «Понятно же, что всякое занятие есть суета, несуетность проявляется через не-деяние», то она – эта мысль, суетно потащит за собой или начнет притаскивать к себе каноны, традиции, учебники…

«Чем занимаешься?» «Суечусь». Нет, не тянет на годную притчу, даже если забыть про вторую из возможных интерпретаций.

Все, я, кажется, истощил свой ум. Или накормил. Точнее, покормил, поскольку ум ненасытен. В любом случае, новая трапеза состоится уже на новой полянке. Дзенская же история пусть остается в своем изначальном, хрестоматийном виде. Не все можно улучшить и не все нужно улучшать.