Бог, не принуждающий считаться с ним, внимать ему, учитывать его… Наверное, он и сам есть непринужденно, читай: легко, невесомо, свободно, в известном смысле ни к чему не обязывающе.

Другими словами, как бы между «есть» и «не есть», во всяком случае, не вмещаясь полностью ни туда, ни туда.

За историю культуры и мысли набирается как внушительная компания тех, кто доказывает, что Бог есть, так и внушительная компания тех, кто доказывает, что Бога нет. Группа же, представители которой полагают, пусть и с разной мотивировочной частью, что существование Бога доказывать не надо, до сих пор малочисленна. Наиболее радикально еще в стародавние времена выразился Тертуллиан: «Верую, ибо абсурдно». Однако имеются и более осторожные подходы. Если уж выбирать, то самого себя я бы причислил именно к этому сообществу. Ведь меня уже давно удивляют попытки доказать существование Бога, в частности средствами науки. Даже не удивляют – вводят в недоумение.

Вообще, более или менее основательным доказыванием того, что Бог существует, занимаются три категории человеческих существ – официальные теологи, неангажированные философы и верующие ученые. Неверующие ученые, как можно догадаться, доказывают другое – то, что Бога нет.

Официальных теологов, то есть тех, кто при сане или на зарплате, трогать не будем. С ними, как говорится, все понятно. Неангажированных философов тоже оставим в покое. В конце концов, они – мои собратья. При всем моем нонконформизме, философы – последние, кого бы я стал обижать. Кстати, неангажированность заложена в само понятие философа. Ангажированный мыслитель может выдать нечто действительно философское разве что против своей воли, ненароком или в порядке проговорки.

Как уже, наверное, понятно, сейчас нас будет интересовать только одна из названных категорий: верующие ученые, пытающиеся привести доказательства наличия Бога. И не просто доказательства, а научные подтверждения и аргументы. Мое мнение состоит в следующем: эти люди не ведают, что творят. Во всяком случае, если бы ведали, то начали бы с вопроса: а зачем нужен такой Бог, чье бытие может быть подтверждено средствами науки?

Далее я изложу ряд соображений и сразу предупреждаю, что они навряд ли будут сильно оригинальными. Зато они не просто хорошо укладываются в общую канву моего подхода, но и раскрывают его на новом материале.

Что значит доказать что-то научным образом? Это значит привести некие доводы внешнего, принудительного характера. Что называется, поставить перед фактом. Научная истина есть истина, с которой мы вынуждены считаться, как мы вынуждены считаться, например, с содержимым нашего кошелька. Допустим, нынче в нашем кошельке пять монет, и мы признаем это под давлением такой внешней операции, как их пересчет, произведенный трижды или семикратно и всякий раз показавший один и тот же результат. Можно и в восьмой раз пересчитать монеты – их снова окажется пять.

Так и научная истина, установленная, например, путем неоднократных экспериментов, в каком-то смысле давит на нас своей внешней весомостью, формальной убедительностью, обязывает нас ее принимать. Она заставляет нас подчиниться тому, что ею сообщается. Научные факты, законы, открытия навязывают себя нам. Начиная от «дважды два – четыре». А все, что навязывается, навязывается исключительно оттуда – извне. Как извне приходит и всякое принуждение, всякая попытка подчинить. Коль скоро нас что-то принуждает или пытается подчинить себе, оно воздействует на нас как внешняя сила, как реальность наружного характера, как обстоятельство внешней природы.

Говоря совсем просто, если имеет место принуждение, значит, вовне, в наружном мире имеется нечто или некто, принуждающее нас к чему-то. Это не обязательно сила в обычном смысле этого слова, то есть грубое воздействие, это могут быть и вполне рациональные выкладки, а также другие разновидности воздействия мягкого, когда нас якобы всего лишь ставят перед фактом, а на деле припирают к стенке. К примеру, ученые доказали способность тепла убивать патогенные микробы. Все, теперь нам фактически велено, приказано пастеризовать молоко. Теперь это стало необходимостью и какой – внешней необходимостью; необходимостью, подтвержденной «железными» фактами и «железными» аргументами. Конечно, нас заставляет пастеризовать молоко не столько наука, сколько необходимость увеличить срок его годности, но это уже детали. К тому же у меня давнишняя проблема с примерами.

Обратим внимание на неслучайно появившееся закавыченное прилагательное – «железный». Что оно призвано подчеркнуть? Железо – материал из внешнего по отношению к нам мира, чья прочность, особенно по сравнению с прочностью наших тел, заставляет нас уважать и побаиваться его, тем более когда у нас нет специальных средств для совладания с ним, например нет того самого другого лома для совладания с железным ломом в руках чужака. Из железа делается оружие – то, с помощью чего над нами властвуют. Из железа делаются разного рода инструменты – то, с помощью чего мы подчиняем себе окружающий мир. Железные стены и ограды вынуждают нас не заходить на огороженные и изолированные ими территории. Ну, и так далее.

Добавим сюда, что всякое научное открытия является не чем иным, как результатом внешних наблюдений. Эти наблюдения могут вестись за происходящим в окружающем мире (в так называемых естественных условиях), либо за находящимся в колбе, реторте, камере или еще в каком-нибудь модуле. Они могут вестись как органами восприятия, которыми человек наделен непосредственно, так и посредством приборов, наподобие микроскопа, а также с использованием специальных датчиков. В любом случае это всегда наблюдение, ведущееся со стороны и ведущееся за сторонним, то есть расположенным снаружи. Даже если ученый наблюдает за процессами, происходящими, скажем, внутри человеческого тела, он наблюдает за ними с помощью инструментария, делающего эти внутренние процессы доступными внешнему наблюдению. Все, что сообщает наука, она сообщает о находящемся снаружи и происходящем снаружи.

Теперь вернемся к Богу. Мои тезисы просты. Если его существование доказано с помощью доводов внешнего порядка, он тоже располагается там – вовне. Равным образом и Бог, чье существование подтверждено наружным наблюдением, будет Богом, находящимся снаружи. Вдобавок Бог, выведенный научно, окажется Богом навязанным, с которым придется считаться вынужденно, насильно. Он будет Богом, существующим вне зависимости от того, хотим мы, чтобы он существовал, или не хотим.

Ну и, наконец, Бог, доказанный наукой, как и все, находящееся снаружи и наблюдаемое извне, будет Богом, имеющим границы. Даже занимай он весь внешний мир, он будет Богом конечным, Богом «от сих и до сих», потому что кроме него будем наличествовать еще мы – те, относительно кого внешний мир и становится собственно внешним миром. Он будет находящимся где-то, то есть иметь локализацию. Снаружи, кстати, это тоже «где-то».

Бог, чье существование можно вычислить методами наружного наблюдения, будет Богом охватываемым, объятным. Плюс он будет подопытным, то есть в известным смысле пассивным, как пассивен материал для научных манипуляций и объект научного исследования. Объектом, бессильным против того, чтобы его измеряли, рассматривали посредством разных оптик, чтобы к нему подбирались с разных сторон, чтобы его объективировали и отчуждали, чтобы на него смотрели взглядом если не хозяина, то приручателя.

Перехожу к выводам. Насчет Бога, чье присутствие зафиксировано внешним образом и доказано как наружный, поддающийся верификации факт, возникает резонный вопрос: а зачем он вообще нужен? Что в нем божественного? Бог ли это или скорее какой-то божок? Бог как внешняя данность, как внешним образом подтвержденная, а потому навязанная сущность – это… недоразумение.

В лице своих верующих представителей наука занимается манифестацией Бога как внешней данности. В лице своих неверующих представителей наука занимается отрицанием Бога, но только, опять же, Бога как извне данного. В общем, и те, и другие занимаются невесть чем.

Я сейчас вовсе не утверждаю, что Бог есть или что его нет. Я лишь утверждаю, что Бог может отсутствовать или присутствовать специфически – примерно как то, что принимают или на что отзываются свободно, без давления. В качестве примера возьмем, допустим, справедливость, только не формального, а сущностного, содержательного свойства. С такой справедливостью соглашаются внутренне или, что называется, всем своим существом. На нее отзываются резонированием, если не сказать – совпадением.

Вот и Бог – недоказуемый, но зато настоящий – «берет» чем иным, нежели внешняя убедительность, вескость. Примерно так, как пленяет неброская красота – без какого-либо навязывания. Своей, наоборот, не-нацеленностью ни на экзогенный статус, ни на стороннее признание – своей самодостаточностью, своей внутренней наполненностью.

Допустим, Бог есть. Допустим, Бога нет. Однако он существует или не существует не абы как, а как то, что, в отличие от внешних явлений, способно проникать в нас, одновременно позволяя и нам проникаться им. Обратим внимание, что глагол «проникаться» несет в себе сразу две коннотации: мы проникаемся чем-то в значении а) наполняемся им и б) приобщаемся к его внутреннему бытию. Бог может быть или не быть как реальность скорее внутреннего, нежели внешнего порядка. Хотя, наверное, правильнее будет сказать иначе: Бог может присутствовать или отсутствовать как то, что превозмогает или упраздняет саму дихотомию внутреннего и внешнего.

Не оставим без наблюдения тот факт, что, указывая, каким Бог может быть или не быть, я уподобляюсь ученым, над которыми посмеиваюсь, или философам, посмеиваться над которыми я воздерживаюсь. Да и сама только что вышедшая из-под условного пера формулировка «не оставим без внимания тот факт» тоже явно оттуда – из сферы научного познания или из сферы познания вообще. А познание – всякое – представляет собой все то же овладение чем-то таким, чему мы противопоставлены (внеположенны) и что противопоставлено (внеположенно) нам.

И раз уж я заранее признался, что эти мои пассажи не шибко оригинальны, то помимо Тертуллиана, надо упомянуть еще кого-нибудь. Например, Жака Деррида, говорившего, что настоящая вера не должна быть привнесенной извне, что как привнесенная извне она будет наивной, плоской. В свою очередь, вера не плоская и не наивная будет верой в Бога, которому даже не обязательно быть. Бытие за пределами бытия – таким парадоксальным образом Деррида характеризовал Бога. Возможно, имелось в виду следующее: если Бог четко и положительно есть, это уже некоторого рода навязывание. Возможно, имелось в виду кое-что другое. Например, что Богу оптимально быть настолько тонким и неовнешняемым образом, что, дав этому более или менее однозначный термин, мы, во-первых, поставим Бога в некий общий ряд, а во-вторых, утяжелим и то, как он есть, и его самого.

Бог, не принуждающий считаться с ним, внимать ему, учитывать его… Наверное, такой Бог и сам есть непринужденно, читай: легко, невесомо, свободно, в известном смысле ни к чему не обязывающе. Другими словами, как бы между «есть» и «не есть», во всяком случае, не вмещаясь полностью ни туда, ни туда. К непринужденности Бога, пожалуй, стоит добавить и его непосредственность, а от непосредственного доказательства лишь уводят.