Я вовсе не обесцениваю такую беду, как моя или чья-то тревожность, вернее, наши связанные с ней страдания и ограничения. Но ведь важно и ценить возможность со-бытия с теми, кто этим ограничениям не подвержен или подвержен в значительно меньшей степени.

Мы предлагаем им поговорить о тревожности, а они в ответ предлагают нам поговорить о воробьях. Не исключено, что так они делятся с нами опытом бестревожного, но отнюдь не равнодушного бытия.

1

Зачем люди встречаются друг с другом? Чтобы поговорить, покоммуницировать. Во всяком случае, это первое, что приходит в голову. Впрочем, дальше и не пойдем. Ведь именно с такой целью я как-то раз договорился с другом прогуляться по окрестностям. Чтобы что-то рассказать и дождаться комментария на свой рассказ, чтобы сверить наши мнения по тому или иному поводу, наконец, чтобы задать прямые вопросы и получить на них прямые ответы.

Примерно на полпути, а путь был в виде круга, возвращающего к исходной точке, мы присели на скамейку. Что называется, восстановить силы. И во время этого отдыха между нами состоялся короткий диалог, стенограмму которого я привожу ниже.

Я: У тебя есть фоновая тревожность? У меня, похоже, есть.

Друг (после полутораминутной паузы): А ты не обращал внимания на то, что за последние годы в городе стало значительно меньше воробьев?

Сразу замечу, что диалог навряд ли можно счесть примером параллельного общения, тем более знаком приверженности меня и моего друга абсурдизму. Не стоит также рассматривать ответную реплику как реплику в стиле дзен. Никакого нарочитого и даже ненарочитого дзена в ней нет, что лишь идет ей в плюс. Своим асимметричным ответом друг не пытался на меня воздействовать. Не было в его словах терапевтической попытки (намеренной, ненамеренной ли) разомкнуть мою центрированность на себе, переключив внимание на большой мир, где полно всякой живности, в том числе воробьев, правда, согласно наблюдению друга, уменьшившихся в численности. Не прослеживалось с его стороны намерения сделать так, чтобы, скажем, моя экзистенция как фигура в моих же глазах обрела фон, ведь наличие фона, как известно, помогает как минимум не раздувать, не преувеличивать фигуру, а заодно то, что эту фигуру беспокоит или мучает.

Не замышлялся и катарсис – нелепостью ответной реакции вызвать разрядку, свести ситуацию к нонсенсу, когда возможность остается лишь для слегка истерического, но очистительного смеха.

Друг действительно думал о воробьях, пока я говорил ему о своей фоновой тревожности. При этом нельзя сказать, что он пропускал мои слова мимо ушей – он слышал их, но не находил в них ничего, на что можно было бы откликнуться, отозваться. Его внимание оставалось свободно блуждающим, пока не наткнулось на нечто менее виртуальное, нежели изобретенная в ретортах рефлексии и самосознания фоновая тревожность. На парочку воробьев, копошащихся среди травинок, соринок и семечковой лузги невдалеке от наших обутых в кроссовки ступней.

И когда он произнес свои слова, они не были предложением сменить тему разговора. Это моя реплика не была тем, что тянуло на предмет для беседы, то есть менять на другую тему было нечего.

Заговорив о фоновой тревожности, я не сказал ничего такого, что можно было бы обсудить, не порождая заодно самое предмет обсуждения. Я не сказал ничего такого, что следовало бы, имело бы смысл подхватить и развить. Тем не менее мой друг сумел поддержать меня: он не поверил, что, шевеля губами и издавая звуки, обращая к нему лицо и ловя его взгляд своим взглядом, я веду речь пусть и о не высосанных из пальца, но о каких-то совсем уж вымученных, наводящих морок, крадущих наши жизни вещах – крадущих даже тогда, когда мы якобы анализируем, исследуем эти мороки со стороны. Уважая меня хотя бы всего лишь более или менее, он предположил, что я, верно, завел речь о чем-то реальном.

Возможно, о том же, о чем как раз подумалось ему – что по сравнению с прошлым и позапрошлым летом воробьев стало зримо меньше. Ведь именно воробушки скакали какое-то время по земле перед нами обоими, пока вдруг не полетели стремглав куда-то, на какую-то новую кормовую площадку. Поэтому ответ моего друга был вполне симметричен, и наш диалог не являлся иллюстрацией расщепленного говорения. Да, воробьи, вернее, сокращение их популяции – не самая животрепещущая тема, но, по крайней мере, здесь есть, о чем поговорить, и это не та проблема, которая «питается» именно вниманием к ней и размышлениями по ее поводу.

2

Этой историей, а точнее, ее интерпретацией я отнюдь не отрицаю наличия (у людей) тревожности. В том числе фоновой. Она же и у меня самого есть, как мне, во всяком случае, представляется. Я лишь полагаю, что нам от нее никуда не деться. Не отстанет она от нас, как ни крути. А раз так, то нет никакого смысла о ней судачить. Ведь судачить и есть крутить, однако сказано же: как ни крути.

Вот еще один заход. Я отнюдь не обесцениваю такую беду, как моя или чья-то тревожность, вернее, наши связанные с ней страдания и ограничения. Но ведь важно и ценить возможность со-бытия с теми, кто подобным ограничениям не подвержен или подвержен в значительно меньшей степени.

Мы предлагаем им поговорить о тревожности, а они в ответ предлагают нам поговорить о воробьях. Не связано ли это с тем, что просто им не понять нашего страдательного положения? Отличная догадка! Была бы отличной, если бы не способствовала повышению тревожности. Или если бы не была ее проявлением.

Впрочем, даже будь эта догадка верной, она не отменяет другого истолкования. Не исключено, что, игнорируя тему тревожности и предлагая взамен ее другую отправную точку для разговора, они так делятся с нами опытом бестревожного, но отнюдь не равнодушного бытия. Говоря чуть иначе, они демонстрируют нам возможность бестревожного бытия и, кроме того, демонстрируют, что эта возможность есть возможность открытая, то есть доступная – хотя бы на время – даже самому отчаянному тревожнику.

Призна́юсь: когда на исходе терпения, я дождался-таки ответной реплики от друга, то поначалу был сильно раздосадован. Еще бы, ведь налицо пренебрежение моей проблемой! Однако далее я почувствовал благодарность. Благодарность за следующее: на что я оказался неспособен сам, оказался способен не чужак, не представитель бюрократии и не какой-нибудь самовлюбленный павлин, которому на меня начхать, но человек, действительно являющийся мне другом. А не способным я оказался на выдерживание своего обременения, проявляющееся, в частности, в не-концентрации на нем, ведь концентрация в конечном счете выливается в конфронтацию, как бы удивительно это ни прозвучало для кого-нибудь. Концентрация делает более выпуклым как то, на чем концентрируются, так и того, кто концентрируется, усиливая тем самым их взаимную противопоставленность друг другу.

Друг же, продолжая оставаться моим другом, смог в то же время выдерживать, выносить мою фоновую тревожность. А выносить и выдерживать что-то означает двигаться дальше – пускай и в таких условиях, пускай и с учетом такого утяжеления. Вот он и двинулся дальше – а дальше на его пути, на пути его взгляда оказались воробьи и факт сокращения их популяции.

При всей своей теплоте слово «друг» породило тем не менее довольно холодное слова «другой». И это обратной тягой рождает свои отрицательные эффекты. «Друг смог выносить мою фоновую тревожность». Такого рода заявлением создается очередное ложное впечатление, будто эка невидаль – выносить тревожность другого существа. В таком случае давайте вспомним, как нелегко подчас бывает находиться рядом, например, с раздражительным или суетливым человеком. Поневоле начинаешь раздражаться и суетиться сам. Нет, есть только одна возможность выдерживать тревожность в другом, соседствующем существе, и связана она не с чем иным, как со способностью выдерживать тревожность в себе самом. Другой – не такой уж и другой, тем более, если он – друг.

Мы говорим или думаем о тревожности постольку, поскольку не в состоянии ее сносить, претерпевать. Однако что делает подобное тревожности невыносимым? Отказ его выносить. Что делает подобное тревожности проблемой? Его проблематизация. Другими словами, имеет смысл поменять последовательность. Не подобное тревожности невыносимо и поэтому я отказываюсь его выносить, а наоборот: сначала я отказываюсь его выносить и затем оно становится невыносимым – становится проблемой, о которой начинаешь думать и говорить. «Затем» в данном случае с полным на то основанием может быть заменено на «вследствие этого». Сказанное подтверждается уже тем, что как снижению, так и депроблематизации тревожности способствуют главным образом опыты ее выдерживания. Или вот еще аргумент: многое из того, что мы объявляем невыносимым, мы фактически даже не попробовали вынести. А если бы попробовали, то сильно бы удивились.

В общем, зря я, по-видимому, начал оправдываться. Назвал фоновую тревожность виртуальностью, изобретенной в колбах интроспекции и самосознания, и назвал. Да, звучит, как будто я все-таки отказываю ей в праве на существование. Однако мои оговорки привели меня туда же – к тому, что тревожность есть, покуда мы ее создаем или взращиваем. Соответственно, без нашего ее вскармливания тревожности нет. Ко всему прочему, избавиться от тревожности стремится главным образом именно тот или то в нас, что ее и порождает.