Каждое отстранение есть одновременно «отстранение от» и «отстранение в». И то, от чего мы отстраняемся, гораздо менее интересно, нежели то, куда мы отстраняемся.

Например, мы можем отстраниться от того, что людей разнит. Отстраниться от званий, статусов, возрастов, одежды, музыкальных или литературных пристрастий и т. п. Куда мы при этом попадаем, где оказываемся?

Один мой коллега принялся было рассуждать об отстранении и невовлечении, об отстраненности и невовлеченности, точнее, об их положительном значении. «Отстраненность приводит к миру в душе», – буквально утверждал он. И начал приводить разные иллюстрации, все они были удачными, пока ему не вздумалось подтвердить свои тезисы на примере любви. Здесь вышла заминка. После ряда неудачных попыток добиться желаемого мой коллега решил отыграть назад и сделать исключение из своего правила. В случае с любовью, заключил он, отстранение лишается ценности и смысла: «Если человеку выпало счастье испытать любовь, про отстранение можно забыть». Отстранение, отстраненность хороши лишь в известных пределах – таким вот компромиссным решением он подвел черту.

В свою очередь, лично моя позиция состоит в том, что «либо-либо». Тем более, в философских рассуждениях. Отстранение – либо благо, либо нет. Без полутонов. Отстранение либо можно приветствовать, либо нельзя. «Я приветствую отстранение лишь в одних случаях, в других же случаях я его не приветствую», – это не философский подход. Да, на первый взгляд любовь и отстранение не коррелируют друг с другом, однако остановиться на этом первом взгляде значит проявить половинчатость, сдаться, отказаться следовать за мыслью до конца только из-за того, что на пути возникла преграда чисто внешнего характера.

Вот мой вводный тезис: мы не могли бы ни от чего отстраниться, не имейся, куда нам отстраняться. Выражусь радикальнее: с нами не случалось бы опытов отстранения или невовлечения, не будь того, отстраняться от чего и невозможно, и не нужно. Возможность нашего отстранения от чего-либо напрямую связана с возможностью того, от чего мы не отстранимся ни при каком раскладе.

Каждое отстранение есть одновременно «отстранение от» и «отстранение в». И то, от чего мы отстраняемся, гораздо менее интересно нежели то, куда мы отстраняемся. Например, мы можем отстраниться от того, что людей разнит. Отстраниться от званий, статусов, возрастов, одежды, музыкальных или литературных пристрастий и т. п. Куда мы при этом попадаем, где оказываемся? Мы оказываемся там, где или откуда разные люди обнаруживаются как ничем – по крайней мере, сущностно – не отличающиеся друг от друга. Например, обнаруживаются как равно интересные, равно ценные, равно значимые. Либо, скажем, обнаруживаются как в равной мере уязвимые тела и бессмертные души (это я для примера), как в сущности одна и та же экзистенция, исполненная страданий и надежд, как правило, тщетных, испытывающая редкие радости и частые печали, желающая покоя, но движущаяся в противоположную от него сторону, обладающая сознанием, которое могло бы стать местом соединения объекта и субъекта, воспринимаемого и воспринимающего, но в большинстве случаев слишком омрачено и забито разного рода рухлядью.

Или даже в результате отстранения мы оказываемся там, где или откуда разные люди не просто неотличимы друг от друга, но еще и неразделимы, неотторжимы друг от друга, то есть вместо или на месте множества этих неразных людей имеется, располагается одно, одно-единственное – назовите это жизнью, бытием или еще как.

Далее, вернее, в ту же секунду происходит следующее: тот, кто отстранился от людей, взятых с точки зрения их статусов, ролей, рангов, имущественного положения etc., тоже оказывается втянутым в это одно, куда втянулись все остальные люди, ведь он такой же, как они, человек и у него нет оснований выделять себя в какую-то особую категорию.

Так вот, человек, отстранившийся от условностей, превращающих людей в разное, и вовлекшийся в то единое или одно, что стоит и за каждым человеком в отдельности, и за всеми людьми вместе, уже не предпримет попытки отстраниться от этого одного, в которое он вовлекся. Почему? Например, потому что отстраняться тут некому.

Вырисовывается довольно четкое правило: если есть, кому отстраняться, то отстраняться всегда можно и нужно. Отстранение имеет значение, пока есть, кому это делать – отстраняться.

Другое правило состоит в том, что отстранение – это всегда отстранение от условного, относительного. От безусловного и безотносительного нам не то что не придет в голову отстраниться – нас как отдельностей, как обособленных существований попросту не будет в присутствии безусловного и безотносительного. Безусловное и безотносительное – это то, что нас к себе присовокупляет по итогам наших отстранений от условного и относительного.

Ну, и наконец, обратимся к теме любви – той самой любви, что смутила моего философствующего товарища, заставив его усомниться в том, всегда ли отстранение уместно и ценно, и ограничить уместность отстранения рамками определенных «от сих» и «до сих».

На мой взгляд, ничего смущающего тут нет. Даже с учетом любви остается верным, что у отстранения не имеется никаких ограничений, к отстранению нет никаких противопоказаний. Всегда, когда можно отстраняться, надо отстраняться. Всегда, когда есть кому отстраняться, нужно отстраняться. Хотя, конечно же, отстранение – не наше волевое решение и не наше целенаправленное действие. Не мы, а, к примеру, то самое единое, что стоит за внешне разным, отстраняет нас периодически – при нашей к тому готовности, которую, впрочем, тоже обеспечиваем не мы – от разного рода условных разделений, коими изборождена надстройка бытия и коих нет внутри бытия как базиса. Хотя это еще вопрос, вмещается ли бытие в схему «базис – надстройка».

Однако же я обещал поговорить о любви. Что же, приступим. Сходу сделаю громкое заявление: любовь есть не что иное, как результат отстранения. Впрочем, у любви нет внешней причины, поэтому она не может быть следствием или результатом. Лучше выразиться иначе: любовь предполагает или предусматривает буквально каскад отстранений. И все они будут отстранениями именно в нее – в любовь.

Начну с отстранения от своих ожиданий и видов на человека, позволяющего воспринять его самим по себе и принять его таким, какой он есть. Любовь, собственно, подобным образом и начинается. Сюда же добавлю отстранение от идеала человека, который мог бы стать нашей любовью, отстранение от шаблонов и стереотипов, потому что внутри них любовь не селится.

Продолжу отвлечением от конвенциональных представлений о любовных отношениях, их выражении и проявлении; представлений, сложившихся ради социального удобства и представляющих собой попытку отрегулировать и зарегламентировать то, что дышит, как хочет, где хочет и когда хочет.

Закончу отстранением от рутины и быта, от житейской суеты и ее шума, от пены дней и городских скоростей, без которого на любовь просто не наберется должного внимания, не найдется времени и ресурса. А еще – отвлечением от выживательной активности и суррогатных развлечений, от социальных соревнований – батлов за признание – и прочего, отвлечение от чего будет отвлечением в тишину и уравновешенность, в тот неизменный либо размеренный фон, на котором вся эта суета паразитирует, в общем, отвлечением с поверхности – вглубь, с явленного – в сущностное, с бытийного минимума – в бытийный максимум.

Любое отстранение, как уже отмечалось выше, происходит в пользу сущностного, безусловного. Или, как только что было сказано, в пользу максимально сосредоточенного бытия. Или, как было сказано чуть выше, в пользу того, что единит всех людей, да и вообще всех существ и все существования. Хорошо, но когда же речь дойдет до любви? Так уже дошла. Все это было и про любовь. Про любовь как всепроникающий, замыкающий или смыкающий все в единую цепь ток, про любовь как взаимопроникновение, незнание преград и препятствий, про любовь как принадлежность безначальному и бесконечному.

А за перспективу отстраниться от любви можно не беспокоиться – ее нет. Ведь отстраниться от любви не только некому (мы «уходим» на ее дление, на ее продолжение и бытие) – в случае с любовью отстраняться еще и не от чего, потому как отстраниться можно только от чего-то конечного, заключенного в пределы, оставляющего за этими пределами какие-то вакантные ниши. Отстраняться от любви в данном смысле еще и некуда, ведь нет ничего более коренного и базового, куда можно перебраться, отстранившись от наносного, привнесенного пласта, состряпанного из условностей или напичканного ими.

В общем, в «природу» отстранения заложено, что оно вполне может стать отстранением в любовь и решительно не может стать отстранением от любви.