Разные, отдельные жизни, например, мою и вашу, роднит то, что есть в них общего.
И этим общим в них является жизнь как таковая, которая не редуцируема только к моей жизни или только к вашей жизни и которая тем не менее в нас обоих наличествует, через нас обоих происходит – происходит как всегда себе тождественная, всегда с собой совпадающая.
Иной раз, наблюдая за какими-нибудь букашками, птицами, животными, равно как за травинками, цветами, деревьями, мы чувствуем их как проявления жизни или, другими словами, воспринимаем дело так, словно это не букашка живет, а через букашку или посредством букашки живет, протекает, происходит сама жизнь, жизнь как таковая. Кстати, за глаголами «чувствуем» и «воспринимаем» кроется не совсем для них привычное, а именно: наше к этой жизни причащение. Однако это – отдельная тема, разговор затеян немного о другом.
«Какое буйство жизни!» – восклицают по поводу покрывшейся зеленой листвой аллеи или рощи, наполненной вдобавок трелями невидимых пичужек. «Жизнь бурлит», – произносим мы, показывая на роящийся муравейник. «Жизнь берет свое», – говорим мы про побеги, прорывающиеся сквозь асфальт.
Да что там флора и фауна! Даже наблюдая за людьми, при известной степени отстраненности начинаешь и их воспринимать как формы, как обличья, как разновидности жизни, всегда равной, одной и той же жизни, просто преломляющейся через те или иные обстоятельства, посредством тех или иных оболочек.
«Жизнь продолжается», – замечаем мы, наблюдая флирт больного, у которого недавно ампутировали конечность, с медсестрой. «Жизнь не стоит на месте», – комментируем мы известие о том, что недавно разведенная женщина начала с кем-то встречаться. «Всюду жизнь», – назвал художник Николай Ярошенко свою картину, в центре которой – тюремной вагон с его обитателями.
Разумеется, и в своей собственной жизни можно застать жизнь вообще, жизнь как таковую. Точнее сказать, жизнь как таковую можно застать и на месте своей собственной жизни (при условии, конечно, что жизнь как таковую в принципе можно заставать и есть кому это делать). И тогда «я проживаю жизнь» трансформируется в «жизнь происходит через меня, жизнь происходит мною». Либо так: «Когда я проживаю свои дни и годы, то на более глубоком, на истинном плане имеет место жизнь вообще, жизнь, несводимая к конкретной жизни».
Это не просто я, локализованный, иду на работу (или с работы). Это еще и нелокализуемая жизнь, никуда и ниоткуда не идя, пребывает-в-себе. Причем по своей значимости второе из событий перевешивает и даже затмевает первое. Это не обособленное существо плачет или смеется. Это тем или иным образом проявляет себя жизнь, и ей, в сущности, неважно, каким образом она себя проявляет, потому что разность ее проявлений – не более чем внешнее впечатление.
Когда нам холодно, это лишь видимая часть происходящего. Заодно с тем, что мы мерзнем, происходит жизнь в своем холодном изводе. Когда же нам жарко, то заодно происходит жаркая модификация жизни. Когда мы бежим, жизнь происходит, реализуется через ускоренный темп движения. Когда мы лежа отдыхаем после обеда, жизнь имеет место как леность, расслабленность. И все-таки лучше сказать, что жизнь имеет место не как леность, а через леность, потому что нет ленящейся или деятельной жизни, есть жизнь – и все.
Собственно, не поэтому ли мы подчас отзываемся на какую-то будто бы находящуюся вовне жизнь так, как будто она нам не чужая? В смысле, не потому ли, что и через нашу, и через формально внешнюю нам жизнь происходит одно и то же, а именно – жизнь как таковая, единая-в-себе? Не потому ли, что условность границ, разделяющих эти две жизни, нет-нет и вскрывается, вследствие чего эти самые границы упраздняются как несущностные?
Если разные, отдельные жизни, например мою и вашу, что-то роднит, то их роднит то, что есть в них общего. Этим общим и является та самая жизнь, которая не редуцируема только к моей жизни или только к вашей жизни и которая тем не менее в нас обоих наличествуют, через нас обоих происходит – происходит как всегда себе тождественная, всегда с собой совпадающая.
Есть индивид X, в жизни которого присутствует (и даже превалирует) жизнь вообще, не знающая внутри себя градаций и не знающая своей границы, поскольку не-жизнь или небытие – то, чего нет. И есть индивид Y, в чьей жизни, соответственно, тоже имеет место жизнь вообще, жизнь как целокупность. Именно эти жизни вообще и совмещаются друг с другом, когда случается то, что на обыденном языке описывается как «X нашел в Y себя» или, несколько более замысловато, как «X подключился, подсоединился к жизни Y, словно она – не чужая и не отдельная». А поскольку жизнь вообще, наличествующая в индивиде X, и жизнь вообще, наличествующая в индивиде Y, – это одна и та же жизнь, то она совмещена с собой изначально. Так что вышеупомянутое совмещение происходит как бы и не происходя.
В общем, не моя жизнь в иные моменты соединяется с чьей-то еще, а проявляет себя единство жизни, всегда и непременно с собой соединенной. Если бы в наших жизнях не присутствовало жизни вообще – никакого совмещения кого-то с кем-то не случалось бы. Впрочем, начинаю путаться, ведь совмещаются не две разности, а две одинаковости, которых не может быть несколько, которые есть одна и та же одинаковость… Лучше вернусь на шаг назад и повторю для закрепления, что жизнь человека, букашки ли – это лишь во вторую очередь жизнь человека или букашки. Сказанное не стоит понимать в том смысле, будто я принижаю достоинство человека или насекомого. Тем не менее если кто будет настаивать, что главным и приоритетным образом это он живет, он бытийствует, то в свою очередь я буду настаивать на том, что в этом человеке говорит гордыня.
Ситуацию с индивидом X, нашедшим себя в индивиде Y, можно подсветить с немного другого ракурса и описать следующим образом: X обнаруживает в жизни Y жизнь как таковую и свою нечужесть ей. При этом никто ничего не обнаруживает – в том смысле, что не происходит никаких интеллектуальных открытий и констатаций. Да они и не нужны – как, например, мне не требуется никакой интеллектуальной поддержки для того, чтобы единиться с тем, что не отделяет себя от меня; чтобы не отстраняться от того, что не знает границ и не имеет локализации.
Далее я хотел бы сделать предостережение. Глубоко неверным будет трактовать мой тезис, что не только и не столько мы проживаем жизнь, сколько жизнь происходит через нас или вместо нас, в том ключе, будто жизнь поселяется или подселяется в человеческую особь, чтобы изведать радость и боль, взлеты и падения, отчаяние и надежду. Дескать, примерно так, как обыватель отправляется в кино пощекотать себе нервы драматичными перипетиями судьбы киногероя, жизнь «внедряется» в букашку, в зайца, в волка или в человека с намерением побаловать себя разнообразием ощущений от всей этой борьбы за место под солнцем, от страстей и их последствий, от желаний и попыток их удовлетворить, от труда и отдыха, от вдохновения и апатии, от первого вздоха при рождении и последнего стона перед смертью…
Нет, разумеется, нет. Неверно уже то, что жизнь в нас внедряется или подселяется. Скорее, это мы здесь выступаем в роли приживал. Жизнь же происходит через нас или нами именно как всегда самотождественная, не знающая перепадов, степеней, ступеней и прочих разделяющих факторов, а стало быть, и треволнений, суеты, будь то суета победы или суета поражения. В самый сильный момент нашей радости и в самый сильный, но относительно выносимый момент нашей боли жизнь вообще, происходящая нами, происходит исключительно как безмятежная, невозмутимая, конгруэнтная, безызъянная и безызбыточная.
Кстати сказать, тот факт, что беспредельная и в то же время лишенная протяженности, целиковая жизнь происходит через нас или нами, выявляется вследствие чрезмерной фиксации на частностях и мелочах. Если же не мельчить, то жизнь, взятая в своей целиковости, просто происходит, то есть без каких-либо «через» или «сквозь». Происходит по большому счету непосредственно, даже если при наведении резкости в каком-нибудь микроскопе создается видимость, будто жизнь происходит посредством кого-то или чего-то.
Моменты, когда одна жизнь, что называется, находит себя в другой жизни, можно было бы описать как выход, подъем подспудно единой жизни на поверхность. Однако это не совсем так или совсем не так. Жизни как чему-то единому тесно, да и неподобающе протекать подспудно, быть чем-то ограниченным – например, внешним, наносным слоем. Она не происходит с чем-то заодно – например, заодно с тем, что происходит на поверхности. Когда человек вдруг не обнаруживает своей отдельности или отделенности от, казалось бы, другой жизни (не обязательно жизни другого человека), эта прикрывающая единую жизнь поверхность в виде множества разных жизней оказывается иллюзией – тем, чего нет и через что не надо проступать, куда не надо выходить или подниматься.
Есть довольно распространенный способ обозначить то, что реально происходит, как происходящее «на более глубоком плане». Несколько выше я и сам им воспользовался. Изъян такого обозначения состоит в допущении, что реальность – это один из планов или уровней, слоев. Возможно, самый глубокий и самый базовый, и все же – один из слоев. На самом деле реальность – единственный слой, то есть вообще не слой. Соответственно, происходящее якобы на более глубоком уровне – единственное, что происходит, куда ни ткни – в глубине, на поверхности ли. В общем, нелокализуемая жизнь как таковая, происходящая «на более глубоком плане», отнюдь не происходит параллельно с тем, что находится на поверхности, – в частности, с моей жизнью. Моя жизнь оказывается не поверхностным, а вымышленным слоем. Как нельзя нанести слой сверху на реальность (из чего он будет состоять – из нереального?), так нельзя нанести слой сверху и на жизнь, которая не знает локализации, на жизнь вообще.
Ну что, кое в чем разобрались, кое-что поняли, узнали? Похоже, по-своему насыщенно, даже подчас увлекательно живется нам в сплетениях занавеси, прикрывающей целокупную, целиковую, а значит, и абсолютно неприкрыто происходящую жизнь.