Чуткость к чему-то или кому-то самому по себе есть чуткость к бытию в своей полноте, проявившему себя через упомянутых кого-то или чего-то, вспыхнувшему в них, полыхнувшему из них.
Только бытие в своей полноте является тем, что внеконтекстуально и безотносительно. Верна и зеркальная формулировка: то, что в состоянии быть внеконтекстуальным и безотносительным образом, воплощает собой бытие в своей полноте.
У бытия, сгущенного до предела, сосредоточенного до максимума, сконцентрированного до полноты, нет границ. А отсутствие границ как бы разгущает, деконцентрирует. Выходит, сгущение совпадает с рассеянием. Это нормально?
Пойдем по порядку и разберемся для начала, с чего я вообще взял, что у уплотненного в малюсенькую точку бытия нет границ. Впрочем, здесь все более или менее очевидно. Какой бы крохотной ни была точка, если в ней собралось, сконцентрировалось все бытие, тогда за ее пределами ничего нет. А если за пределами ничего нет, то нет и самих этих пределов.
Бытие в своей полноте возможно лишь как единственное, что есть. Однако может ли единственное, что есть, занимать часть мира? Не может. Единственному, что есть, характерней расположиться не где-нибудь, а везде. Его время и пространство – это все время и все пространство. Занимай единственное, что есть, некоторую ограниченную территорию, возник бы резонный и полуриторический вопрос: а для чего оставлена вся остальная территория? Явно для чего-то, ведь свято место пусто не бывает. Нет, быть всем – значит быть везде и всюду.
Когда говорят о сгущенности и сгущении, создается впечатление, будто имеет место обогащение в одном месте и обеднение в другом. «Сгущенное, спрессованное бытие» читается как «сосредоточенное на одном участке, в одной точке», причем в ущерб каким-то другим участкам и точкам. Сосредоточенность на одном участке – звучит как указание на локализованность в каком-то сегменте чего-то большего.
Можно вывезти людей из разных областей в один город. Однако, поскольку эти области представлены не только людьми, но и, например, землями, территории останутся, пусть и обезлюдев. В нашем же случае забрать откуда-то бытие означает забрать оттуда все, в том числе само это место. В общем, даже если представить дело так, будто бытие собирается с разных мест в одно место, то оно собирается в это одно место, не оставляя пустот или лакун.
Спрессованность бытия – это скорее про объединение разных мест в один локус, нежели про обкрадывание каких-то из них в пользу других. Акцент на сгущенности и концентрации бытия отсылает к его целиковости и неделимости, а вовсе не к тому, что в какой-то локации бытия стало больше, потому как оно приросло собой же, взятым из других локаций.
Итак, микроскопическая точка, в которую тем не менее собрано все бытие, есть точка размером с бесконечность. А бесконечность – это нестесненность. И быть бесконечным – все равно что быть рассредоточенным, деконцентрированным.
Да, здесь есть своя несглаживаемая парадоксальность. Одновременные спрессованность до максимума и разреженность до неуловимости – это не укладывается в голове. И все же дело обстоит именно так. Или примерно так. Максимальная спрессованность и концентрация бытия могут проистекать и проистекают как минимальная выраженность и невесомость – вплоть до феноменального отсутствия. Коль скоро бытие в своей максимальной плотности не имеет границ, то, по крайней мере в качестве феномена, объекта или чего-то схожего, что можно запеленговать, оно разгущено, разуплотнено, словно его и нет.
Если сосредоточенность бытия может проявляться в виде рассредоточенности, то верно и зеркальное: разреженность – вплоть до феноменального отсутствия – может быть проявлением, знаком максимальной плотности.
Приведем пример. Человек прилег на шезлонг и предельно расслабился, расконцентрировался, фактически исчез (но не уснул) – и его бытие обрело невероятную концентрацию – такую, словно это уже не просто чье-то бытие, не просто бытие человека, а бытие само по себе, в чистом, так сказать, виде.
Бытие максимальной плотности и исключительной интенсивности подчас «прорывается» именно через тишину, бесшумность, через отсутствие активностей или их минимальность, через простоту, через невыпяченность, неприметность, незатейливость. (Слово «подчас», наверное, будет лишним, поскольку это не про бытие, а про нашу чувствительность к бытию, которая действительно случается проблесками.) Сама упомянутая интенсивность, впрочем, тоже до крайности походит на покой и безмятежность, на растаянность и растворенность. Когда происходит бытие крайнего накала, происходит все. А когда происходит все, то фактически, или фактологически (по факту), оно происходит как анти-событие или не-событие. Ведь факт события может быть зарегистрирован лишь в том случае, если этим событием охвачена часть чего-то большего. Другими словами, если есть, откуда это событие регистрировать.
В связи с ее антиномичностью, лично мне сложно развивать эту тему дальше. Однако попробую продержаться еще немного.
Бытие становится собственно бытием именно как сконцентрированное до максимума, скопленное до полноты. Бытие – это всегда бытие в своей полноте, в своей предельной концентрации. Другого бытия нет. Иными словами, стадия сосредоточения бытия – что-то из области мифа. Бытие изначально есть (изначально возможно) как максимально сосредоточенное и предельно сгущенное. В том числе поэтому его сосредоточенность – как изначальная и инвариантная – имеет признаки раскованности и легкости, неброскости и неакцентированности. Эти же признаки она имеет и как сосредоточенность предельная, поскольку собраться, сосредоточиться до предела – плюс-минус то же самое, что и пропасть, исчезнуть, испариться, перейти в ноуменальность. Это как в случае с предельной, максимальной гармонией, когда не выпячиваются не только ее составляющие, но и она сама. Все настолько нативно, как если бы ничего и нет. Максимальное бытие и его минимальная проявленность.
Не уверен, что это релевантная иллюстрация, но предложу все же уделить внимание тому, что́ требует от человека крайней собранности, точнее, полного, тотального присутствия. Нет, не вождение автомобиля или что-то подобное. Полнота присутствия требуется для… самоотдачи. Так, мы на сто процентов зрячи лишь тогда, когда мы зрячи к кому-то или чему-то самому по себе, то есть вне корреляции с собой, со своими делами и заботами. Мы предельно чутки к чему-то или к кому-то, когда мы внимаем ему самозабвенно.
Обратимся, например, к нарративу совершения подвигов, ведь любой подвиг – это прежде всего подвиг самоотречения. Тогда будет еще легче признать, что, прежде чем себя отдать, нужно собраться воедино, и что именно самоотречение является, пожалуй, самой веским поводом для такой собранности. Хотя, опять же, перспектива «большого счета» требует оговорки: непосредственно перед совершением подвига герой, скорее, не столько стягивает себя в целое, сколько целиком заполняется, осваивается тем, что, в отличие от человеческого существа, действительно может олицетворять собой средоточие бытия. Тотальное присутствие – это не совсем про нас. И даже если мы порой чувствуем его в своем ближнем, это мало что меняет – еще никто не забывал о себе, тем более, не жертвовал собой во имя ближнего, взятого как сепарированное и замкнутое эго.
Чуткость к чему-то или кому-то самому по себе есть именно чуткость к бытийной наполненности, «проявившей» себя через упомянутых кого-то или чего-то, вспыхнувшему в них, полыхнувшему из них. Ведь только бытие в своей полноте является тем, что внеконтекстуально и безотносительно. Верна и симметричная формулировка: то, что в состоянии быть внеконтекстуальным и безотносительным образом, воплощает собой бытие в своей полноте.
В ком-то или в чем-то мелькнуло, полыхнув, то, что бесконечно больше всякого кого-то и всякого чего-то, – бытие, спрессованное, сгущенное до максимума, и мы уже ему не внимаем – мы добавляемся в этот накал, в эту крайнюю интенсивность как в мир и покой, как в тишину и равнодействие, как в безмятежность и прозрачность. Добавляемся в него без принятия каких-либо решений и без предпринимания каких-либо усилий, а просто потому, что у бытия, сгущенного до предела, нет границ.
Имеет смысл добавить, что, когда мы добавляемся к сгущенному до полноты бытию, оно отнюдь не прирастает нами, не увеличивается в своей плотности. Во-первых, оно и так исключительно плотное, куда уж плотнее? Во-вторых, мы можем добавиться и добавляемся лишь к тому, во что мы добавлены изначально. То, в чем нет полноты, никогда не вызовет порыва добавиться к нему, если тут вообще уместно говорить о порыве. А в чем есть полнота, в том, в свою очередь, мы всегда уже задействованы, и наше прибавление к нему, ничего не прибавляющее, является даже не подтверждением, а всего лишь отголоском, эхом этой изначальной задействованности.
Я несколько отвлекся, а ведь у меня имеется еще один сюжет в развитие или в раскрытие темы сосредоточенно-рассредоточенного бытия. Связан он с идеей кенозиса, или самоумаления Бога. Правда, если ортодоксальные трактовки подразумевают некое специальное усилие Бога к тому, чтобы самоумалиться, и некую преследуемую при этом цель, то, как по мне, самоумаление Бога происходит, в сущности, само собой, вполне органически. Просто Бог настолько «альфа и омега», начало и конец, что ему нет никакой нужды этим кичиться, предъявлять это каждый раз. Потому-то он, как говорится, «всегда путешествует инкогнито» и готов быть как самое малое из того, что есть. Ему и такого удела будет довольно, он вообще может присутствовать незримо, незаметно, как бы и не присутствуя вовсе.
Где находится самое большое? Понятно где – в самом малом. Самое большое дано уже в самом малом. Какое бытие будет максимально сосредоточенным? Подсказка – в ответе на предыдущий вопрос.