То, что, по-видимому, составляет смысл нашей жизни или наше сбывание, происходит по ту сторону умственной деятельности. И это кое-что о ней сообщает.

В частности, сообщает о ее – умственной или интеллектуальной деятельности – куда более скромной роли, нежели ей отводится в просвещенных кругах.

В духе известного даосского изречения «говорящий не знает, а знающий не говорит» я сочинил собственную максиму: «Созерцающий не думает, а думающий не созерцает».

Наверное, имеет смысл несколько подробнее остановиться на том, что я вкладываю в понятие созерцания в данном конкретном случае.

Договоримся на время понимать под созерцанием восприятие (и не обязательно зрительное), когда воспринимающему от воспринимаемого ничего не надо. Это восприятие без преследования каких-либо выгод, без того, что называется «блюсти свои интересы». Это восприятие, при котором воспринимающий над собой не довлеет, при котором он отвлечен не просто от своих дел, но и от самого себя (обратим внимание, насколько мы сцеплены с нашими нуждами и нашими заботами, раз отвлечение от них практически равно отвлечению от самого себя).

Как ни странно, оно случается. Казалось бы, у нас всегда есть интересы, которые нужно блюсти и отстаивать, однако же порой мы не просто смотрим, слушаем или ощущаем – мы созерцаем. И на самом деле неважно: это воспринимаемое таково, что смогло отвлечь нас от себя, или это мы, самозабвенно взглянув на что-то, вдруг начали его созерцать.

Слава Богу, мы, например, не железные, иногда устаем. И порой наша усталость не настолько сильна, чтобы свалиться и уснуть, однако достаточно сильна, чтобы перестать стоять на страже своих потребностей – перестать наподобие того, как, обессилев, перестают хлопотать и работать. В итоге мы просто смотрим, как пробегает рябь по водной глади, как пролетает клином птичья стая, как на окрестности опускаются вечерние сумерки. Либо просто слушаем – стрекот кузнечиков, потрескиванье поленьев в печи, плеск волны…

Сказать, что при созерцании созерцающему от созерцаемого ничего (для себя) не надо, означает сказать «А». Другими словами, выдвинутый тезис явно половинчатый, и пора переходить к «Б».

Созерцать так, словно от созерцаемого нам ничего не надо, можно не все. Вернее, все-таки все, но этим «все» кое-что исключается. Созерцая, мы не созерцаем прикладное, служебное. Даже если мы будем созерцать метлу, лопату или другую полезную вещь, мы будем обращены к их неприкладной стороне, проходя как бы сквозь их прагматику.

Если мне как созерцающему ничего для себя не надо, то зачем моему взгляду задерживаться на том, что предлагает мне себя в качестве инструмента, орудия, средства, что сулит мне пользу и выгоду? Моим не взыскующим пользы вниманием завладевает наличествующее не извлечения из него пользы ради. Мне, просто так смотрящему и слушающему, открывается в-себе-сущее. То, что бытийствует тоже просто так, чистого бытия ради.

Созерцая, мы игнорируем всевозможные полезности и полезное как таковое. Другими словами, созерцая, мы созерцаем то, что нам не служит и даже вообще нас – как внеположных ему сущностей – не учитывает. Мы созерцаем безотносительное к нам, а по большому счету – безотносительное к чему бы то ни было.

У слова «безотносительное» есть синоним – слово «абсолютное», которое в свою очередь синонимично «совершенному», «полному», «самоценному». Как так получается, что ничему не служить и ничего не обслуживать – значит быть тем, что значимо само по себе? Ответ есть, и он довольно очевиден. Ненужного и бесполезного просто-напросто не было бы, не будь у него других оснований быть, кроме внешней востребованности. Коль скоро ненужное и бесполезное все-таки наличествует, то оно наличествует как воплощающее собой полноту и самоценность. Разумеется, я сейчас веду речь о другом, нежели сломанная утварь, которая может храниться годами, пока ее наконец не утилизируют. И, кстати, даже сломанный прибор остается средством, просто нуждающимся в починке, замене, переплавке и т. д.

Заявив, что созерцают безотносительное, я вплотную приблизился к еще одному революционному переходу. Дело в том, что созерцать безотносительное… невозможно. Ведь в созерцании при всей специфике этого занятия, которой я его наделил, по-прежнему много остается от восприятия, наблюдения. А что наблюдают, воспринимают и – далее – созерцают? Относительную сторону. То, каково нечто относительно наблюдателя.

Бытийствующее просто так бытийствует не для чего бы то ни было. В том числе не для того, чтобы за ним наблюдали, чтобы его созерцали, чтобы на него пялились. Говоря чуть иначе, оно не предполагает, не предусматривает какого-либо внешнего к себе внимания.

Казалось бы, из сказанного не следует, что мы не можем проявлять к тому, что есть просто так, это самое внешнее внимание. Мало ли, что оно там не предполагает и не предусматривает, нам-то что. Однако нельзя не признать, что если мы начнем проявлять к нему сторонний интерес, мы станем принимать его за нечто другое – не за то, что бытийствует просто так. Согласие с тем, что оно бытийствует просто так и не предусматривает какого-либо внешнего к себе внимания, проявится в незанимании, в незанятии по отношению к нему внешней позиции, что, в свою очередь, может выразиться лишь в одном – в присоединении к его бытию.

Вместо созерцания безотносительного, по сути, происходит другое: созерцающий образно говоря увязает в созерцаемом, затягивается, увлекается в него, в общем, перестает с ним разниться. Сказанное требует корректировки: созерцатель затягивается лишь в то, что оказывается невместимым в рамки созерцаемого – в рамки стороны (одной из сторон) созерцания. Созерцатель увлекается в мнимое созерцаемое, «вспыхивающее» чем-то неизмеримо бо́льшим – цельностью или полнотой бытия. И то, что есть просто так, как раз и оказывается таким бытием-в-своей-полноте – бытием, созерцать которое буквально неоткуда, поскольку невозможно, чтобы что-то было снаружи полноты, включая саму область «снаружи».

Как еще это выразить? Возможно, следующим образом: смотря и слушая просто так, человек настраивается на просто-так-сущее или просто-так-бытие, которое тут же раскрывается – никуда и никому – как единое и единственное, не знающее предела, все собой объемлющее и все с собой единящее, в том числе того, кто на него настроился. Хотя, наверное, это не мы настраиваемся на просто-так-бытие – это оно настраивает нас на себя. Просто-так-смотрение случается постольку, поскольку в поле нашего зрения попадает не очередной объект, а просто-так-бытие, на которое нельзя смотреть иначе как без какой-либо цели, да и то первое время, потому как далее – фактически мгновенно – просто-так-смотрение на просто-так-бытие выливается в приобщение к нему.

Впрочем, и с этим заходом можно поспорить, предложив, например, следующую альтернативу: смотря и слушая просто так, я в известном смысле не смотрю и не слушаю, я просто есмь, только в это «есмь» втягивается весь мир, превращаясь в «есмь» бытия как такового. Или это все же созерцатель вместе со всем миром вбирается в «есмь» того, что есть просто так, то бишь, в частности, не для того, чтобы обратить на себя чей-то взор или чей-то слух?

Не вижу принципиальной разницы между этими двумя версиями. И та, и другая – об одном и том же. Здесь верна любая точка отсчета, заход с любой стороны – особенно с учетом условности этих самых сторон в случае просто-так-наблюдения за просто-так-сущим.

Подведем промежуточные итоги. Заговорив о созерцании, я пришел к тому, что вместо созерцания кем-то чего-то происходит несоставное, неделимое, целостное бытие. В таком случае моя сформулированная в самом начале максима «созерцающий не думает, а думающий не созерцает» требует не просто коррекции, а замены. К примеру, более подобающей могла бы стать иная сентенция: «Вовлекающийся в бытие как единство не думает, а думающий в бытие как единство не вовлекается». Или что-то в этом роде. Возможно, мне стоит переписать свою зарисовку, сразу поставив в начало более адекватное подражание Лао-цзы. Однако проделан довольно любопытный путь, не так ли? Полагаю, не обязательно все это перечеркивать, пусть останется.

Ко всему прочему инспирированные пассажи доставили нас до места, где можно поговорить о заветных, или пресловутых – кому как лучше, смысле жизни, назначении, сбывании, осуществлении, исполнении.

Назвать ли это созерцанием, вовлечением в бытие как единство или актуализацией бытия как целостности – в любом случае что-то такое подчас случается на протяжении отведенных нам дней и ночей. Бывают моменты нередуцируемого присутствия или вот-бытия, когда уже и не скажешь, что это чье-то – мое, например – бытие, настолько беспрепятственно оно расползается-расплывается во все стороны. Точнее – а может быть, напротив, отдаляясь от точности, – бывают моменты нашего втягивания в это ни к чему конкретно не редуцируемое и элементарное в плане как своей простоты, так и своей недробности бытие.

Так не они ли являются тем, ради чего мы появляемся на свет? Не они ли составляют смысл жизни или сбывание? Есть ли что-то совершеннее или весомее таких моментов? Не в них ли, с одной стороны, бесконечность, а с другой – окончательность?

Задав эти риторические вопросы, перейдем теперь к тому, че́му в моей сентенции, или максиме, противопоставлено созерцание, а в более свежей версии – вовлечение в бытие как единство. К думанию. И заодно к тому, почему вопрос стоит «или-или», почему одно из двух: либо думать, либо созерцать (вовлекаться в бытийную целокупность). Эта часть будет гораздо меньше предыдущей.

Собственно, интрига разрешена уже в заголовке настоящего эссе. «За рамками интеллектуальной активности» – так оно, если что, озаглавлено. И действительно, для того, чтобы внять чему-то просто так, для того, чтобы отозваться на безотносительное смыканием и сращением с ним, ума не надо. В свою очередь, сфера, где ум востребован, это сфера относительного, когда либо что-то примеряют к себе, либо себя примеряют к чему-то; сфера, где ничего не бывает просто так.

Как правило, словами «для этого ума не надо» реагируют на какие-нибудь проступки или оплошности. Тем самым как бы подразумевается, что если человек в той или иной ситуации не воспользовался умом или обошелся без него, то вышло нехорошо. Скажем, ребенок пролил чай, и сердитая мама ворчит в ответ: «Конечно, чтобы напачкать, (много) ума не надо!» Однако в ряде куда более серьезных, нежели пролитый чай, случаев замечание «для этого (много) ума не надо» некорректно. К примеру, когда человек, которого обидели, стараясь обидеть в ответ или просто защищаясь ответной «шпилькой», огрызается: «Чтобы обидеть, много ума не надо», – он не совсем прав. И ему, кстати, простительно быть неправым – в его-то незавидной ситуации. А вот нам с вами, кого прямо сейчас никто не обижает, оправдаться нечем.

У нас есть возможность увидеть, при каких раскладах именно ум помогает нам не обидеть человека. Например, когда мы вознамерились было обидеть того, от кого мы зависим, допустим, начальника или подчиненного. Тут действительно имеет смысл прислушаться к предостережению ума: «Если обидишь этого человека, он станет к тебе хуже относиться и между вами не сложится конструктивного взаимодействия». Как видим, ум рекомендует нам не обижать другого человека с точки зрения нашей выгоды или невыгоды. Для ума существенно, что наша обида может расстроить ближнего, но существенно исключительно с точки зрения последствий его расстройства для нас.

В свою очередь, когда мы сдерживаемся от того, чтобы обидеть человека не ради себя, а ради этого человека, ум действительно не нужен. Здесь нужно другое – душевная чуткость, например. Другими словами, обращенность к человеку ради него же. Чтобы не обидеть кого-нибудь из человечности, требуется эта самая человечность, а вовсе не ум*.

Ум нужен для схватывания объекта или явления. Для адаптации его к нам, а нас – к нему. Для фиксации внешних проявлений чего бы то ни было и определения его места во внешней среде, а также относительно нас. В свою очередь, когда внимаешь чему-то просто так, то задача соотнести его с собой, а себя – с ним снимается. Внимая просто так, внимаешь непроизвольно и ненамеренно – как бы без обязанности выполнять типические задачи субъекта (описывать, интерпретировать и т. п.). Равным образом и то, чему внимаешь непроизвольно и ненамеренно, как бы освобождается от типических обязанностей объекта. В частности, оказывается больше-чем-объектом, из части мира разрастается в весь мир, теряя очерченность и локализованность… В общем, не возникает такой необходимости – схватывать что-то конкретно-плотное умственным усилием, тем более что ничего конкретно-плотного и не просматривается.

Обратиться к чему-нибудь так, как если бы нам от него для себя ничего не нужно, значит обратиться к нему ради него же и, соответственно, ничего из него наружу не извлекать, в том числе умозаключений, не превращать его в предмет, артефакт для умственных упражнений. Обратиться к чему-то ради него же – значит выйти из внешних с ним отношений, не воспринимать его внеположенным, в то время как отмысливать или, простите за жаргонизм, обмозговывать можно только то, с чем мы разделены, что есть отдельное от нас, другое-нежели-мы. Обратиться к безотносительному значит обратиться к нему, минуя вопросы: «что это такое?», «для чего оно?», «что оно здесь делает?», «откуда оно появилось?». Ведь даже будь у безотносительного смысл или причина, оно наличествовало бы безотносительно к этому смыслу и к этой причине.

К тому же обращение к чему-то самому по себе случается спонтанно, без подготовки, без сознательного решения, без постановки соответствующей цели. Не только без умысла, но и без мысли, ведь обращение с мыслью неизбежно будет намеренным. Мысль «надо бы попробовать взглянуть вон на тот пейзаж просто так» невозможна.

Мы, что называется, и не думали проникнуться шумом листвы на ветру, мы и не думали засмотреться на красивое лицо пассажира или пассажирки напротив, мы и не думали провалиться в зазвучавшую музыку. Скорее наоборот, мы перестали думать, когда напротив нас в общественном транспорте сел человек, чье лицо – с его чертами и выражением – оказалось более чем привлекательным. Мы размышляли (о чем-то), но перестали размышлять, когда подняли голову и увидели закатное небо. Мы анализировали (что-то), но перестали анализировать, когда вышли на улицу, а там густыми хлопьями валит снег**.

У нас и в мыслях ничего такого не было, но вот между наблюдателем и наблюдаемым, между созерцающим и созерцаемым фактически сама собой исчезла линия разделения, и они, смешавшись, заместились бытием, в принципе не наталкивающимся на иное себе, а значит, отменяющим, превозмогающим мир, где кто-то обдумывает что-то. Мы, точнее, наш ум не успел ничего сообразить, но вот мы ощутили какую-то жизнь как не чужую, продолжились в ней, а она продолжилась в нас. Мы не успели ничего понять и ни о чем подумать, просто загляделись на море, на накатывающие волны, и вот уже море плещется внутри нас. Кстати, лишь то входит внутрь нас, внутрь чего одновременно входим мы. Речь, если что, не про наши тела, а про наши сознания.

Подведем окончательные итоги. То, что, по-видимому, составляет смысл нашей жизни или наше сбывание, происходит по ту сторону умственной деятельности. И это кое-что о ней сообщает. В частности, сообщает о ее – умственной или интеллектуальной деятельности – куда более скромной роли, нежели ей отводится в просвещенных кругах.

Да, еще секундочку внимания! Если вы сейчас пробуете поставить интеллект на более скромное место внутри вашего интеллекта же, то зря я, выходит, все это написал. Как говорится, кровью кровь не смоешь…

* В развитие темы «для этого ума не надо» приведу реплику из беседы двух философов, вошедших в так называемую семерку смелых, – Семена Франка и Петра Струве. «Семеркой смелых» назвали в свое время авторов нашумевшего и до сих пор актуального сборника «Вехи». Диалог, правда, состоялся задолго до его выхода, в пору молодости его будущих участников. Когда Франк стал делиться своими ветвистыми размышлениями о том, почему это правильно – помогать голодающим крестьянам, Струве ответил как отрезал: «Чтобы кормить голодающих, нет надобности умозаключать».

** Как-то раз, когда в моей голове прокручивалась популярная песня «Снег кружится», я ненамеренно заменил одну из строчек и предлагаю взглянуть, что получилось. Замененная строчка – последняя в приводимом отрывке (заодно – для рифмы – «места» сами собой заменились на «края»).

Такого снегопада, такого снегопада

Давно не помнят здешние края.

А снег не знал и падал, а снег не знал и падал,

И вместе с этим снегом на землю падал я.