Чтобы произвести дефиницию чего-либо, мы сперва его исчерпываем – проходим от начала и до конца, вдоль и поперек (если не ногами, то техникой или мыслью).

До тех пор, пока исчерпания не произошло, мы не в состоянии вынести вердикт, ответить на сакраментальный вопрос: «что это?».

Что есть жизнь, как ее определить? Формулировок и мнений множество, однако предлагаю обратиться к реплике, принадлежащей поэту Роберту Фросту:

In three words I can sum up everything I’ve learned about life: it goes on.

(В трех словах я могу суммировать все, что узнал о жизни: она все продолжается.)

Как представляется, это высказывание куда мудрее многих, если не всех так называемых позитивных, утвердительных или катафатических определений жизни. Заодно оно примечательно тем, что представляет собой не просто уход от ответа, но и указание на причину этого ухода. «Я не могу ничего сказать о жизни, кроме того, что она еще продолжается, потому что она еще продолжается». Так, наверное, можно развернуть реплику поэта.

В самом деле, чтобы обрести пределы и, соответственно, стать тем, чему можно дать определение, надо закончиться. Дающему определение жизни наблюдателю необходимо очутиться за ее пределами. Только тогда можно будет окинуть жизнь взглядом со стороны. Однако жизнь продолжается, то есть идешь по жизни, идешь, и никак за ее пределы не выйдешь.

Чтобы произвести дефиницию чего-либо, мы сперва его исчерпываем – проходим от начала и до конца, вдоль и поперек, охватывая весь его объем (если не ногами, то специальными приборами или мыслью). До тех пор, пока исчерпания не произошло, мы не в состоянии вынести вердикт, ответить на сакраментальный вопрос: «Что это?». К примеру, застав себя в тумане, мы можем начать двигаться в выбранном направлении, пока не выйдем туда, где тумана нет и, таким образом, обнаружить его как локализованное явление, от которого можно отстоять. Или, застав себя жарким летом, мы имеем перспективу дождаться осени, начало которой станет концом лета, и, взглянув на одно время года из другого времени года, выявить его специфику.

Чем плохи вышеприведенные примеры, так это тем, что на самом деле можно более или менее определиться и с туманом, и с летом, даже находясь внутри первого и второго. Блуждая в тумане, мы тем не менее находимся снаружи его. Мы испытываем на себе его внешние эффекты, они воздействуют на нас извне и воздействуют на наши ориентированные вовне рецепторы. С жизнью же ситуация принципиально иная. Она и снаружи, и внутри нас.

Двигаясь внутри жизни, никогда не доходишь до ее края ни во времени, ни в пространстве. И это в том числе связано с тем, что нет никакого отделенного от жизни агента, двигающегося внутри нее. Сказать, что по жизни шагает сама жизнь, тоже будет некорректным, потому что таким заявлением жизнь раздваивается на шагающего и на дорогу, по которой он шагает. Однако сущностно жизнь едина-в-себе, и именно как у единого-в-себе у жизни нет предела.

«Она все продолжается», – говорит поэт. И я рискну добавить за него: жизнь продолжается в том числе и в меня, жизнь продолжается в том числе и во мне, жизнь продолжается в том числе и мною. В частности, поэтому нельзя сказать о ней чего-то большего, кроме того, что она «все продолжается».

Жизнь все продолжается, она не ограничена ни тем, что меня окружает, ни мной. Жизнь все продолжается, соответственно, у меня не получается и не получится стать ее субъектом, стать ее описателем, стать ее определителем. Мне от нее не открепиться, мне некуда от нее открепиться, поскольку «она все продолжается».

Даже если взять какой-нибудь малый объем – окружность диаметром сантиметр или миллиметр, минуту или секунду времени, то даже в этом малом объеме жизнь будет все продолжаться и продолжаться, она не будет им стеснена или заточена. Даже в секунде ее будет так много, что охватить ее не удастся. А нет охвата – нет дефиниции. Даже в секунде она будет столь полновесна и полнокровна, что ее пульсацию не получится ощутить как локализованную, наружную, инородную, «не мою», «тамошнюю». А раз так, то не получится и появиться тому, кто, ощутив эту пульсацию как тамошнюю, вознамерится с жизнью определиться. Нет определяющего (того, кто определяет) – нет и определяющей активности.

То же самое – если нет определяемого, в том числе если его нет в феноменальном, явленческом смысле. Именно такова жизнь – обнаружить ее как пребывающую вовне значит обнаружить что-то другое. А если и жизнь, то малокровную, куцую. На действительную, полноценную жизнь отзываются не расположением по отношению к ней на той или иной позиции, а чувством принадлежности к ней, точнее, внутренней к ней сопричастностью.

В этом смысле мне не вполне импонирует выражение «благоговение перед жизнью», столь популярное благодаря Альберту Швейцеру. Я понимаю, что имеется в виду, однако слово «перед» меня смущает. Жизнь – это приглашение присоединиться к ней. Если же продолжать оставаться в стороне, блюсти дистанцию, даже ради такого важного дела, как благоговение…

Одно из двух: либо благоговение перед жизнью – некий начальный импульс, а далее человек начинает ею – этой самой жизнью пропитываться, либо благоговение перед жизнью – способ избегания жизни. Дескать, да, я в стороне от жизни, но ради важной миссии – испытывать перед ней возвышенный трепет. Однако даже если выбрать первый вариант, сама формулировка продолжает выглядеть неадекватной тому, что ею описывается. Находиться перед чем-то означает не смешиваться с ним. Предлогом «перед» возводится своего рода барьер, «перед» – все равно что «напротив», «по ту сторону».

Жизнь все продолжается, поэтому ее не объять, ведь, как сказал Козьма Прутков, «никто не обнимет необъятное» (или, в более прижившейся версии, «нельзя объять необъятное»). Над этой литературной маской принято посмеиваться, дескать, недалекий Прутков самодовольно воспроизводит общие места, штампы, тривиальщину. Хотя сформулировал же нечто подобное Людвиг Витгенштейн: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать». И никто не смеется, не ехидничает. Наоборот, слова философа служат поводом для многочисленных толкований и интерпретаций самого серьезного уровня.

Завершиться, закончиться не равняется прийти к законченности, обрести завершенность. Если, конечно, законченность и завершенность вообще таковы, что их обретают или к ним приходят. Нечто закончилось, то есть, другими словами, сменилось чем-то другим. В свою очередь, воплощать собой законченность, обладать окончательностью значит ничем уже не сменяться.

Законченность есть в том, что не требует дополнений и приложений, а не требоваться они могут лишь тому, в чем сосредоточено все и у чего, соответственно, нет границы. И раз у него нет границы, оно – все продолжается и продолжается. Только продолжается не в том смысле, как продолжается какая-то история, как развивается какой-нибудь сюжет. Нет, коль скоро имеет место завершенность, сюжетные линии пришли к своей развязке (если они вообще были).

Незаканчиваемость жизни, по-видимому, связана как раз с тем, что в ней есть завершенность и окончательность. Когда одно сменяется другим, то оно сменяется другим как тоже жизнью. Кончилась одна жизнь – началась другая. Получается, что событийность или историчность имеет здесь характер поверхностный, если не вообще мнимый. Меняются обертки, обличья жизни, от которых можно отвлечься, на которых можно не задерживаться. И тогда жизнь окажется тем, чем остановлено время, и что продолжается и продолжается в качестве неизменного, всегда себе равного.

«Наука очень плохо работает с объектами, которые существуют в единичном экземпляре», – признался как-то один физик. А что верно в отношении науки, то верно и применительно к нашим попыткам дать дефиниции. Жизнь (только не моя или ваша, а жизнь вообще) подобна штучному товару. Однако если со штучным товаром мы, пожалуй, все-таки способны более или менее разобраться, то скорее жизнь разберется с нами, нежели мы с ней.