Дороскалу весьма не по сердцу было то, что рассказал Тевсьер, но он не дал разлиться своей досаде. Когда же пир кончился, Годелес сказал ему:

– Я думаю, тут никакой Оденель не понадобится: если вам захочется послушать, как люди затевают одно, а выходит другое или вовсе ничего не выходит, то таких историй в мире найдется больше, чем любых других; может, эта мысль вас утешит.

– Верно, у вас есть в запасе что-нибудь поучительное, – сказал Дороскал.

На это Годелес отвечал:

– Я мог бы рассказать вам, как один король осаждал крепость другого, отменно укрепленную природой и людскими трудами, и провел в этой осаде много времени, так что войско его начинало роптать, ибо постоянные нападения нимало не вредили осажденным, потому что их король, зная, что противник астрологическими расчислениями предугадывает, какие дни будут благоприятны как для осажденных, так и для осаждающих, сам со своими астрологами следил за такими днями и указывал своим людям, когда готовиться к внезапным нападениям, так что военные действия обеих сторон выглядели словно пляски перед зеркалом, и вы легко можете понять, что осада шла не то чтобы хорошо; или о человеке, который по случайности утопил свой топор в реке, а когда полез его найти, выбрасывал на берег один золотой топор за другим, так что у него набралась их порядочная куча, но своего не мог сыскать, и это ужасно его разозлило; или как одна женщина приехала из бани беременной и ее лошади и собачка тоже; у меня много историй.

– Выберите одну, – сказал Дороскал.

– Тогда я расскажу, как один человек замыслил поправить свои дела. Он купил множество молодых скворцов и держал их в темной комнате, обучая одной только науке, говорить: «Манессен – бог» (его звали Манессен). Когда скворцы выучились, он отпустил их на волю, рассчитывая, что слава о нем разнесется повсюду, и ему будут в лавках отпускать в долг, и вообще обходиться с ним как положено. Он, однако, так увлекся своей затеей, что не принял в соображение, что он не единственный Манессен в городе. Когда скворцы расселись по веткам и принялись объявлять горожанам то, чему их научили, поднялись великие раздоры и волнения из-за того, к какому из Манессенов это относится. У одних был скорняк Манессен, у других кузнец, у третьих дедушка Манессен, и хоть он в прошлом году умер, кому это когда мешало. Каждая улица с удивительной гордостью держалась своего Манессена, приводя неоспоримые доказательства, что бог – именно ихний, а не соседский, и, когда эти Манессены выходили на улицу, потому что нельзя же сидеть дома безвыходно, им вослед глядели, как вслед богине Венере, когда та является по делам в Амафунт или на остров Киферу, делая вид, что это не она. Доходило уже до прямых стычек, и много голов было проломлено. Наш Манессен с ужасом видел, что в этой свалке о нем все позабыли. Он пустился по улицам с объяснениями, что скворцы говорили о нем, а не о ком-либо, и показывал мелкие фокусы с носовым платком. Досадней всего, что приходилось объяснять это людям как бы невзначай, потому что хуже нет, когда бог расхваливает сам себя, будто у него никого нет для таких поручений. Ему удалось кое-чего добиться, и у него составился уже небольшой отряд поклонников, когда скромные его успехи навлекли на него бедствие гораздо ужаснейшее. Король, которому принадлежал тот город, был человек самовластный, требовавший себе божеских почестей и ревниво следивший за набожностью подданных. Когда ему донесли, что в его владениях появился другой бог и пользуется благосклонностью, король немедля послал туда сотню рыцарей истребить это нечестие на корню. Они подъехали и окружили дом Манессена, который в сем случае предпочел бы, чтобы его спутали со скорняком. Бегая в отчаянии взад и вперед по комнате, загаженной скворцами, Манессен рассудил, что хоть он и бог, но надобно позаботиться о себе, ибо даже у льва есть семь вещей, которых он боится.

Тут Дороскал, доселе молчавший, прервал его и спросил:

– Каких семи вещей боится лев?

– Постараюсь вспомнить, если вам угодно, – сказал Годелес и принялся загибать пальцы. – Во-первых, лев боится больших дорог; во-вторых, скрипа колес; в-третьих, огня. Потом малого зверя, называемого «леонтофон», то есть «убийца львов»: лев ест его мясо и отравляется, а потом приходят охотники и добивают его. Поэтому лев боится этого зверя и, если может его найти, убивает. Потом всяких охотничьих ухищрений, то есть сетей, силков, ям, бревен и ставней, которые пришибают его в яме, и тому подобного. Потом боится он бича своих сторожей, ибо иногда они у него на глазах хлещут его детей, чтобы внушить ему страх и послушание.

– Это шесть, – сказал Дороскал. – А седьмая?

– Правду сказать, седьмую я запамятовал, – отвечал Годелес, – но мне кажется, что для льва и шести много.

– Пока не вспомните седьмой, – сказал Дороскал, – не вздумайте явиться ко мне.

С этими словами он велел выставить Годелеса из комнаты и больше никогда не пускать.

Потом Дороскал велел сыскать Тевсьера и объявить ему, что он волен идти куда вздумается, ибо в его службе более нет нужды.