Они заночевали в деревне, а перед рассветом Тевсьер сказал Гермагору, что надобно ему отлучиться ненадолго, а Гермагор пусть его дождется. По его возвращении они вышли из деревни и пустились в путь. На дороге попался им человек верхом на муле, с большой сумой на боку; Тевсьер любезно его приветствовал и спросил, кто он таков и куда едет; по виду судя, он человек ученый, – блаженны те, кого он удостоит своей беседы.

– Вы угадали, – отвечает тот, – я долгие годы учился, прочтя такую бездну книг, что вы бы удивились, узнав, что их столько в мире помещается, а теперь еду в ближайший замок, рассчитывая найти людей, которые оценят мои сведения и воздадут моим трудам по достоинству.

Тевсьер, слыша такие речи о соседнем замке, дивится, чего ради человек, ищущий славы, туда едет: он-де слышал, что этот замок давно пуст и заброшен, сады его заросли крапивой и тернием и славы там можно искать разве что у филинов и других ночных тварей, перекликающихся одна с другою.

– Вы, верно, слышали это о каком-то другом замке, – возражает новый знакомец, – а тот замок, куда я направляюсь, прекрасен видом, многолюден и славен лучшим обществом, какое можно сыскать в здешних краях: там обретается множество рыцарей и дам, учтивых и мудрых, любезных и щедрых, и человек, который найдет там пристанище, нимало о том не пожалеет.

Тевсьер спрашивает, чем же он намерен привлечь слух тамошних обитателей: должно быть, у него на памяти много знатных вещей, о которых можно рассказать.

– Вы угадали, господин мой, – говорит тот, – из тех книг, которые довелось мне прочесть, я извлек великие сокровища историй, которые услаждают сердца, ибо повествуют о несравненной доблести и самых удивительных приключениях и столь же назидательны, сколь забавны. Я думаю сразу по приходе рассказать историю о юноше, который превратился в кабана и по дурному своему нраву не мог покинуть это обличье, как рассчитывал, и долго в нем мучился, а потом пришел к отшельнику и объявил ему все свои грехи, отшельник же наложил на него такое покаяние, чтобы он провел еще три года свиньей, а потом снова пришел к нему для отпущения; этим я завоюю их благосклонность, а потом расскажу историю о молодом рыцаре, который на лесной поляне бился с уродливым великаном, а на все это глядела прекрасная девица, сидевшая там на испанском ковре, которая и заставила их сражаться за ее любовь; а потом – историю о короле, который на охоте ненароком отбил добычу у другого короля и во искупление своего проступка обязался на один год и один день занять его место и победить в битве смертельного его врага. Вот ключ, которым я отопру их сердца: поверьте, это дивные истории, полные райской сладости, которые можно без ущерба сокращать, когда слушатели устают, распространять, когда те внимательны, и украшать всеми цветами, какие преподаются в парижских поэтиках.

– Надеюсь, с королем все хорошо кончилось, – говорит Гермагор. – Досадно, когда выезжаешь на охоту чуть свет и все идет не как задумано.

– Могу только сказать, что все кончилось наилучшим образом, – отвечает путник. – Я не из таких рассказчиков, которым доставляет удовольствие печалить слушателей без нужды: они находят в этом доказательство своего искусства, но я вижу лишь следствие худого воспитания.

Тут они нагнали еще одного путника на муле, с большой сумой на боку. Тевсьер учтиво его приветствует и спрашивает, не едет ли и он в ближайший замок.

– Точно так, господин мой, – отвечает тот, – и надеюсь оказаться там еще до ужина.

– И какую же славу вы думаете там найти? – спрашивает Тевсьер. – Ибо вы едете туда за славой, это ясно видно.

– Я искушен во врачебном искусстве, – отвечает тот, – и думаю подать тем, кто в замке, такую помощь, в которой никто, кроме меня, не смыслит.

Тевсьер спрашивает, неужели он думает, что в замке нет врачей, ведь это одна из первых забот каждого сеньора – приискать человека, сведущего в снадобьях, и беречь его как величайшее сокровище.

– Врачи там, может, и есть, – отвечает тот, – да только никто не знает так много, как я, о видах, причинах и тяготах людского помешательства, и если у тех, кто в замке, есть врач, лечащий их тело, то нет врача, способного исцелить их разум, а между тем он им нужен, как никто другой.

Тевсьер спрашивает, почему он о тамошних жителях такого мнения.

– Я много повидал таких людей, – отвечает врач. – У них ведь принято влюбляться или делать вид, что влюблен, а от этого они погружаются в безрассудные помыслы, мечтая о самом коротком пути к исполнению их желаний, думают о сокровищах, о великой власти, о чарах и заклятиях, травах и камнях, о том, как подкупить служанку, как превратиться в блоху или хотя бы сочинить песню, повествующую обо всех их страданиях; сами с собой беседуют, возводя из слов замок до небес и тут же его разрушая; скрещивают руки, заводят глаза и, словом, являют собой целое сонмище людей и ни одного разумного. Кроме того, тамошние жители чрез меру упражняются в забавных присловьях и выдумках, всюду доказывая свое остроумие, а это тоже утруждает их разум, которому не позволено ни одну вещь миновать спокойно. Среди них много людей тщеславных, и, когда они состязаются в чем-нибудь, хотя бы то была вещь самая пустейшая, тщеславие понуждает их так кипеть и снедаться, словно они имеют в виду стяжать венец Трапезундской империи; медведи не так жаждут меда, как эти люди – общего признания. Я уже не говорю о людях, полных самого вздорного своенравия, или о тех, кто, от природы будучи податлив, так пленяется всякими безумными рассказами, что не знает о себе, где он и что с ним.

Тут первый знакомец подпрыгивает от негодования на своем муле и говорит:

– Я надеюсь, вы, господин мой, не станете отрицать великое достоинство таких рассказов, что почерпнуты из древних и правдивых книг и подают слушателю пользу и удовольствие в прекрасной смеси, не оскорбляя благородства и не посрамляя учености.

– Конечно, – отвечает тот, – я говорю не о всяких рассказах, ибо и сам в добрую минуту не откажусь послушать какую-нибудь приличную и изящную повесть, но порицаю лишь тех площадных шутов, которые ради грошовой платы морочат людям голову вещами, никогда не бывавшими, и притворно скорбят, что вынуждены применяться к пониманию слушателей, хотя на деле рады дать волю собственной низости.

Не успел тот ответить, как нагнали они человека с подводой. Тевсьер спрашивает его, что и куда он везет.

– Еду я, любезные господа, в здешний замок, – отвечает возчик, – а везу полную подводу прекрасной чемерицы и рассчитываю с выгодой ее продать. Дед мой, отец мой возили туда чемерицу, там охотно ее берут и не торгуются.

– Да благословит небо ваш промысел! – восклицает врач. – Я вижу, мое искусство будет в этом замке обеспечено всеми нужными средствами, ибо с тех пор, как дознано, что молоко коз, питавшихся чемерицей, помогает людям, страдающим от безумия, нет средства лучше для лечения меланхолии, то есть расстройства воображения, а ведь все эти люди, о которых я вам говорил, от вседневных тревог и обманутых надежд рано или поздно ввергаются в меланхолическое расстройство, принимая свои грезы за истину. Но если соблюдать все правила медицинского искусства, то есть хранить чемерицу в темном сосуде, больному не давать гулять и пить вина и многое другое, то можно твердо рассчитывать, что человек, принимающий чемерицу, избавится от страха и уныния и отрезвится от дурачеств, совершаемых под влиянием сих последних.

– Это лечение, о котором вы говорите, – спрашивает первый, – не отобьет ли у них вкус к прекрасным и изящным историям, до которых прежде они были так охочи?

– Моя забота, – говорит врач, – исцелить их разум, а не надзирать, как они его употребляют; а если назавтра они пойдут пить к тем же ключам, к каким прежде хаживали, мне останется утешаться тем соображением, что, будь они благоразумны, я бы раскаялся в своей науке.

За этими разговорами подъезжают они к замку и видят на башнях его веющие вымпелы, а на воротах стражу. Тевсьер приветствует их и спрашивает, где они были вчера.

– Там же, где и третьего дня, – отвечают ему, – стояли здесь и стерегли ворота; а если ты пришел торговать пустыми разговорами, то здесь и своих довольно.

С этим Тевсьер отошел от ворот.

– Что тут случилось? – спрашивает Гермагор.

– Похоже, кто-то расколдовал этот замок, – отвечает Тевсьер. – Пойдем-ка мы с тобой восвояси.

С этими словами он оборачивается к тем троим, с которыми они приехали, и прощается с ними, советуя впредь держаться вместе и не ссориться, ибо никто не обеспечит им такого дохода, какой сами они друг другу промыслят.