Тевсьер удивлялся, как развезло дорогу: он ведь проходил ею недавно, и она была сухой. Он вошел в замковые ворота и услышал, как кто-то его окликает. Он поднял голову и увидел, что из-за садовой стены Гермагор машет ему рукой с высокой яблони. Тевсьер спросил, что он там делает.

– Ты, верно, веселился где-нибудь в деревне, – говорит Гермагор, – у тебя везде друзья, ты ведь человек разговорчивый; а я тут был покинут на Божье попечение и натерпелся всякого. Вода все залила, и меня со скамьей вынесло в окно. Я оплакал себя, но поневоле коротко, потому что волны меня били отовсюду и я не мог описать все свои добродетели в подробностях. Я начал грести руками, хотя, правду сказать, в этом мало было проку, ибо вода несла меня, куда хотела, и вскоре я очутился в саду. Надобно тебе знать, что у них тут прекрасный сад, и, хоть я видел одни его верхушки, могу по совести сказать, что мало где найдешь такой хороший, с такими деревьями, так замечательно подобранными и такими ухоженными. Недолго, однако, я наслаждался его видом: послышалось откуда-то хрюканье, я оглянулся и увидел, что гонятся за мной два здоровенных триллирия; глаза у них горят, хвост бьет по волнам, и с каждым мигом они ближе. У меня нечем было от них отбиваться, так что я принялся грести что было силы, и, на мое счастье, скамью прибило к яблоне; я перебрался на нее и залез повыше. И вот сижу я на яблоне, скамью мою унесло, и я провожаю ее взглядом из ветвей, как королевские дочери провожают паруса возлюбленного, когда он уплывает в чужие безрадостные края, а подо мной кружат мои триллирии, пуская фонтаны и повременно задирая рыла, чтобы посмотреть, хорошо ли я угнездился и не трещит ли подо мной сук. Что было мне делать? Тут бы мне и конец, но, видимо, благодетельный дух этого места надо мною сжалился, и я вдруг вспомнил, что у меня при себе бронзовая птичка, которую я во благовременье отломал от забора. В наших краях бродил когда-то человек, объявлявший, что торгует добрыми духами; у него и правда был с собой большой короб, в котором что-то шуршало и присвистывало, а заглянуть он не давал, говоря, что духи, лишь приоткрой, мигом разлетятся, так что одни люди верили ему, а другие говорили, что у него там сверчки в обертке; но дело в том, что купить духа нельзя без долгих обрядов, и он тщательно наставлял покупателя, как их исполнять, иначе выйдет как с улетевшим пчелиным роем, который сел на чужой оглобле; и вот когда моя тетка купила у него двух, одного себе и другого в подарок, они оба так повели себя…

Тут Тевсьер его остановил, говоря, пусть-де вернется на яблоню, его там ждут.

– Так вот, – говорит Гермагор, – я вспомнил, что у меня есть птичка, а дух ли мне помог, или просто она колола меня в ребра своим клювом, не важно. Я достал ее, приложил к губам и дунул ей в дыру под хвостом; птичка запела, и я вижу, что звери забыли себя и меня тоже: они пускаются в игры друг с другом, и так это красиво, что я загляделся. Неподалеку стояло какое-то изваяние по горло в воде: они налетели, сшибли с него голову и давай перекидывать ее друг другу, словно мяч; и эта голова скакала по волнам от одного к другому.

Тевсьер сказал, что не может быть такого, чтобы посреди этого сада поставили деревянную статую:

– Не пристало здешним хозяевам поступать как мужик, вытесавший себе фавна из липы, чтобы поставить на пасеке.

– Это была каменная голова, – возражает Гермагор, – и она плавала, пока не сбыла вода, а потом куда-то закатилась. Теперь-то мы уйдем отсюда?

Тевсьер сказал, что здесь больше делать нечего, можно переночевать в соседней деревне, а поутру видно будет.