Назавтра они увидели, что вода не сбыла, но стоит там же и что течение ее столь же буйно, как вчера. А к полудню тело Пинаделя снова проплыло у них перед глазами, ибо вода ходила вокруг их холма. И когда люди увидели его снова, печаль воскресла в их сердцах, но уже не такая сильная, и они сказали только: «Этот был славный рыцарь, удалой и учтивый; жаль, что его доблесть не возмужала».

Тогда Дороскал снова вспомнил о подарке, сделанном ему дамой Вдовьего Замка, и сказал:

– Где этот рыцарь Оденель? Пусть явится и скажет мне, почему в нашей славе столько унижения. Если они увидят Пинаделя еще раз, у них и слова доброго для него не найдется. Для чего мы бьемся, если обречены жить в столь неблагодарной памяти?

Тогда Годелес снова заговорил:

– Не один Оденель найдет, что сказать об этом.

– У вас, верно, есть хорошая история, чтобы унять мою досаду, – сказал Дороскал.

– Если вам угодно слушать, – сказал Годелес, – были в греческих Фивах два могучих сеньора, один именем Парменид, другой – Акоридом. Они были в великой дружбе, и людям казалось, что ничем ее не разрушить. У Парменида была сестра, именем Фенисса; это была женщина умная и твердая в решениях, но гордая и не в меру честолюбивая; ей казалось, что в братнем доме она живет не в той чести, какая ей подобает. Она обратила взоры на Акоридома и ласковым, рассчитанным обхождением добилась, что он влюбился в нее без памяти и уже собирался свататься к ней, ибо был твердо уверен, что Парменид ему не откажет. Фенисса же воспротивилась и сказала, чтоб он этого не делал. Акоридом изумился и спросил почему. Фенисса сказала, что ее брат тайно ему завидует и не отдаст ее в жены. Акоридом отвечал: быть нельзя, чтобы Парменид питал к нему такую неприязнь, – а если и так, то вот прекрасный способ проверить, чего стоит их дружба. Фенисса же сказала, что если Парменид и согласится на его сватовство, то сделает так, что у всех в глазах он, Акоридом, предстанет человеком, униженно добивающимся того, что можно взять, никого не спрашиваясь. Акоридом отвечал, что в честном деле лучше честно просить, чем брать не спрашиваясь. Тогда Фенисса сказала, что если Акоридом к ней посватается, она сделает так, чтобы он ее не получил, а если и получит, не найдет в этом радости; пусть лучше сделает, как она скажет, и тогда найдет не только жену, но и славу, ни с какой другой не сравнимую. Видя, что она в намерении своем упорствует, Акоридом смирился и спросил, чего она хочет. Фенисса сказала: пусть придет в замок ее брата со своими рыцарями и увезет ее силой, а если кто захочет ему противиться, пусть поступит с ними как с врагами. Акоридом рассмеялся и сказал, что никогда этого не сделает. Тогда Фенисса подвела его к окну и показала далеко скачущего всадника. Она сказала Акоридому, что этот человек везет ее весть брату: она объявляет Пармениду, бывшему в это время в отъезде по делам, что Акоридом, пришед в его отсутствие, хотел ее обесчестить и увезти, она же насилу от него отбилась с помощью сбежавшихся домочадцев. Акоридом отвечал, что Парменид не поверит такому вздору. Фенисса сказала, пусть вспомнит гордость Парменида, мгновенную его решительность, приверженность семейной чести и подумает, поверит он тому или нет; если же он спросит ее, Фениссу, то она полагает, что ему лучше совершить то, в чем она его обвинила, чем погибнуть невинно. Тогда Акоридом встал, и проклял их всех и себя с ними вместе, и позвал своих людей, и увез Фениссу, а те, кто пытался ее отбить, погибли. Еще это не случилось, а вестник уже добрался до Парменида, и тот, бросив дела, пустился в погоню.

– Надеюсь, вы ее пропустите, – сказал Дороскал.

– Я сделаю даже больше, – сказал Годелес, – я пропущу и их битву, ибо думаю, что вы способны описать ее лучше меня; коротко сказать, когда эти люди, ненавидящие друг друга – один за то, что тот сделал, другой за то, что тот заставил его сделать, – съехались и ударили друг на друга, они и их рыцари, там учинилась жестокая сеча, горькая, яростная и пагубная, и было нанесено и получено много могучих ударов, расколото много щитов и рассажено много шлемов; и сначала брали верх одни, потом другие, но кончилось дело тем, что все, кто там был, погибли и истекли кровью, так что и вестника не осталось. Там пролежали они всю ночь. Но Фенисса, сведущая в чернокнижном искусстве и в астрологии, крепкими чарами и заклятиями сделала так, что в исходе ночи Парменид и Акоридом, а также все рыцари, бывшие с ними, воскресли, и сошлись, и продолжили битву, а к ночи вновь упали и умерли. То же повторилось и на другой день, и на третий. И с тех пор, когда забрезжит день, Парменид и Акоридом поднимаются и сходятся в своем бою, полные неутолимой ненависти, но неспособные говорить, а ввечеру падают мертвыми.

Дороскал сказал:

– Это история о двух скудоумных и одной ведьме. Что мне до нее?

Годелес в ответ:

– Это только начало; подождите немного, и вы все услышите. Когда Парменид нагнал Акоридома, увозившего его сестру, они сошлись на пустоши, вдали от людских селений; но это было давно, а потом окрестности распахали и засеяли ячменем и рожью. Неподалеку поставили деревню, и хотя поначалу люди старались держаться от бойцов подальше, ибо эта битва внушала великий страх всякому, кто ее видел даже издали, однако понемногу притерпелись, тем более что Парменид и Акоридом нимало не заботились тем, что происходило вокруг них, и усердствовали лишь в том, чтобы убить друг друга.

Когда кто-нибудь спрашивал дорогу до соседней деревни, ему говорили, чтобы отсюда шел прямо, свернул вон за тем домом, а там прямо за околицей будут Парменид и Акоридом, так пусть обойдет их слева, иначе свернет к лесу, а ему туда не надобно; сразу за ними пойдут две тропинки, так пусть выберет ту, что левее, и идет по ней, не сворачивая, а там уже и соседняя деревня. Если же кто спрашивал дорогу в слишком ранний час, ему говорили, что сейчас дорогу не сказать, затем что Парменид и Акоридом еще не вышли драться, так пусть обождет часок, и тогда ему все расскажут наилучшим образом. Дети же выходили туда играть в прятки, и тот, кто посмышленее, прятался за Акоридомом, ибо они давно выучили, как он движется вперед и вбок, и как наклоняется, и как водит рукою, и повторяли за ним. Однажды один несчастный насунулся их убить, ибо прочел в каких-то книгах, что Парменид и Акоридом будут навсегда избавлены и вечные труды их кончатся, если какой-нибудь человек, неподвластный чарам и заклинаниям, так с ними поступит. Он пришел в деревню, каждому объявляя о своем намерении, но не успел за него взяться, как ему насовали кулаков под ребра и выпроводили за околицу, приговаривая, что незачем портить то, что хорошо устроено, и что, если не будет у них Парменида с Акоридомом, их деревне и похвалиться будет нечем, потому что овес у соседей лучше родится.

– И что из этого? – спросил Дороскал.

– Ничего, если вам так угодно, – отвечал Годелес, – а я только хочу сказать, что, если бы они знали, что вся их слава будет лишь дорожной приметой для сельского прохожего, вроде зарубки на дереве, может, сердце бы в них улеглось и они сочли бы свои распри не стоящими той желчи, которая в них кипела; но может быть, я вру и ничего подобного им бы на ум не взошло.

– Если бы все так думали, на свете не было бы рыцарства, – сказал Дороскал.

– Почем знать, – отвечал Годелес. – Я знавал людей, думавших, что слава – как солнечный свет над мертвецом, и при этом погибших в бою, как следует порядочному человеку; иной раз попадешь в такую свалку, что о своих мнениях и вспомнить некогда.