Ты вошел, осторожно прикрывая за собой дверь. Кухню освещали только огни улицы и конфорка с включенным газом. Граня стояла у окна, спиной к тебе, по обыкновению сильно сутуля свои острые плечи, будто ей очень холодно: неподвижный силуэт, длинные распущенные волосы, тонкие руки вдоль тела. Что-то в ней было от Пины Бауш, какой она запечатлена на самых заезженных снимках, хотя ты плохо представляешь танцующую Гражину. Эта ее организованная гармония – во всем, что она делала, в том, как выглядела, и даже в том, как сейчас не обращала на тебя внимание, – такая естественная и притягательная, – вдруг вызвала бурю эмоций внутри. Тебе захотелось подойти и обнять ее, разрушить стену вынужденной недоговоренности, унести в комнату, уложить спать вместо Арины, лечь рядом, и смотреть, как она спит, и запомнить ее постоянно ускользающее лицо. Ты топтался на пороге и гадал: слышала или не слышала она, как ты вошел, и если слышала, почему не обернулась, отчего она так спокойна в твоем присутствии, а ты – так неспокоен?..

– Она уснула. Совсем захмелела, надо же… Теперь она заняла твой диван, а у меня нет уверенности, что я ее дотащу до дома, – сказал ты.

– Ничего страшного, я постелю себе на кресле, оно раскладное…

– Кстати, диван здесь тот еще, конечно. Не представляю, как на нем заниматься любовью.

– Вот и хорошо, что не представляешь.

– Зачем ты отдала ей свою помаду? Теперь она похожа на клоуна. По-моему, она и без того… слишком тебе подражает…

– Я хотела сделать ей что-нибудь приятное. Она так долго ждала нас, мерзла… Ты считаешь, я тоже похожа на клоуна?

Нужно было тиснуть статейку об обновленном после длительной реконструкции Купаловском, давали «Павлинку», и ты немного навязчиво напросился пойти с Граней, хоть с таким редакционным заданием она отлично справилась бы одна. Вы здорово повеселились еще до начала, когда возникла какая-то чехарда с вашими именами в списках. Граню, как это нередко бывало, обозвали Побожской. «По-бож-на-я – моя фамилия», – отчеканила Гражина по слогам, и ее тут же пропустили. С тобой возились дольше, потому что ты был ошибочно записан Краевым. Тем временем Арина, судя по всему, тоже считала, что Граня могла бы справиться одна, поэтому приехала следом и битый час дежурила у порога театра в ожидании вас. Не вас, разумеется. А тебя. Ты вдруг сделал мысленную ремарку на воображаемых полях, будто герой бульварного романа: «ревностно дежурила у порога». Цокала на своих неудобных шпильках туда-сюда в мороз, вместо того чтобы готовиться к парам – Арина училась на втором курсе журфака, куда тебя занесло по работе. Вступив с ней в отношения, ты, кажется, впервые перещеголял Стаса.

– Тебе к лицу яркие тона… Ты вообще… Господи, скажи, почему иногда я чувствую, будто это ты намного меня старше? И я не могу понять, что это: твой ум, или твоя чертовская проницательность, или… Слов нет.

– Потому что ты – мужчина. Вы думаете и рассуждаете совсем не так, как мы.

– Но с другими женщинами – я хотел сказать: ни с кем другим – я не ощущаю себя идиотом так часто.

– Может быть, ты просто раньше не замечал.

– Того, что я – идиот?

– Того, что настолько зависим от своего возраста.

Ты огляделся в поисках пепельницы, Граня протянула тебе чашку, ты кивнул в знак одобрения, закурил, по привычке с шумом выпустив дым. Граня взяла сигарету из твоей пачки на столе, и ты не остановил ее; синее пламя спички вспыхнуло на секунду в ее руке, освещая все серебряные колечки, – кажется, ты немного маниакально проследил за ее движениями, за тем, как она подошла к окну, – небо стало иссиня-черным, как на литографиях, наверное, завтра снова пойдет снег.

Как будто передумав разглядывать это оконное полотно Малевича, она выключила конфорку и резко присела на табуретку, наблюдая за оранжевым огоньком сигареты, пока ты наблюдал за ней, не зная, что сказать или о чем спросить. Возникшая тишина и выпитое вино убаюкивали, ты еле держался на ногах.

– Как твоя поездка? – наконец тихо спросил ты. Этот мучительный вопрос терзал тебя, как теперешняя затянувшаяся пауза. В любой кратковременной разлуке маячила возможность Граниного невозвращения в этот город, в эту квартиру… К тебе.

– Чудесно. Приезжать в места, где тебя ждут, всегда приятно. Главное – не делать этого слишком часто. Тогда все складывается как надо. Идешь в обнимку с памятью по улицам, тебя посещают неизбежные флешбэки, иногда щемит в груди от них, иногда смешно. Кстати, родители поменяли нашу квартиру на дом. Для них это новый опыт, а для меня… Мне тоже интересно. Чем все это закончится.

– Закончится?

– Непременно закончится. Все когда-нибудь заканчивается, – загадочно сказала Граня.

Она замолчала, а ты не стал уточнять. Тебе хотелось знать о ней как можно больше и одновременно – ничего, ты даже не представлял, что такое бывает. Ты вдруг понял, насколько чудовищно эгоистична твоя одержимость этой женщиной: ее проблемы мешали тебе идеализировать Гражину, видеть такой, какой ты ее выдумал. Ее биография была полна белых пятен, которые ты заштриховывал на свой лад.

– …Я что-нибудь придумаю. Все обязательно должно быть хорошо. – Ее голос дрогнул или тебе показалось? Она неловко стряхнула пепел, сигарета упала прямо в чашку.

У ее родителей – дом, который «непременно закончится», а ее квартирная хозяйка подняла стоимость аренды, но «она что-нибудь придумает».

Воздух в кухне стал гуще, начал подрагивать, как черничное желе. Тебя штормило.

Что ты мог сделать? Предложить ей переехать к себе? Предложить ей помогать деньгами? Предложить ей?.. Она ни на что не согласилась бы. Все сюжеты, которые подкидывало тебе воображение, показались вдруг нелепыми и дурацкими, ты нервно застучал фильтром сигареты о дно чашки, она погасла, в кухне стало еще темнее.

– Я смотрю, ты что-то пишешь? – спросил ты, переводя тему.

– Сплошь плохие стихи – трагедии неразделенной любви, ничего интересного… Они находят отклик у таких же бездомных душ в Сети… Еще я записываю свои бездарные дни по ночам, веду такой специальный дневник-ночник, он спасает мою голову от взрыва. И сны иногда записываю. Временами мне кажется, что там я живу свою настоящую жизнь – не здесь. А вообще я кое-что открыла… Для того чтобы познать себя, оказывается, иногда достаточно описать один прожитый день или сон и посмотреть на себя со стороны.

– А что нужно для того, чтобы познать другого? – спросил ты, тяжело опускаясь наконец в кривое допотопное кресло, которое угрожающе зашаталось.

– Нужно дать почитать ему свои стихи… Или чужие, любимые тобой. Если человеку вместо красного и зеленого видится коричневое и серое, у вас есть шанс на совместное будущее: дружбу с приятными посиделками, чаепитиями и продолжительными звонками. Если ему видится то же, что и тебе, значит, у вас есть шанс на любовь. Если он ничего не увидел и не понял, значит, шансов – нет.

– Мне кажется, это слишком категоричное мнение…

– Вот видишь. – Она воодушевилась, в ее голосе послышалась улыбка. – Ты со мной не согласен. У нас – все шансы на дружеские посиделки со спорами… Впрочем, я никогда в этом не сомневалась. А люди, у которых душевная слепота… я не знаю, о чем с ними говорить.

– Ты его еще любишь? – Ты смотрел мимо нее, куда-то в пустоту темной кухни, пытаясь не думать, как близко она сейчас от тебя находится – сидящая рядом, постоянно трогающая свое лицо при разговоре так, будто хочет закрыться, скрыться, а потом пробьет двенадцать, карета превратится в тыкву, все рухнет, и ничего не останется, даже веры в то, что она действительно существует, что вообще что-нибудь существовало. Ну разве только хрустальный башмачок.

– Не знаю. Я не знаю, какие чувства теперь испытываю к нему. Но это – очень болезненные чувства. И еще гордость, понимаешь, она тоже иногда болит.

Автомобильные фары озарили кухню, и часть силуэта Гражины осветилась на мгновение. Ты вгляделся в нее. Попытался вспомнить, насколько она красивая. Примерно как ранняя осень.

– Меня всегда интересовало, что такого должно быть в мужчине, чтоб его полюбила поэтесса.

Ты хотел пошутить, но она промолчала, поежилась и обняла себя, словно ей стало холодно.

– Тебе же не нравятся чужие объятия, ты же их не выносишь, да?

Она снова не ответила, ее молчание было каким-то осязаемым и невыносимым, как угарный газ.

– Что еще тебе не нравится?

– Ты как доктор, – сказала она. – Вивисектор.

– Хорошо, хочешь, я расскажу? Ты не любишь резкие запахи, в том числе цветов – я видел, как ты выбросила из кабинета восьмимартовский букет, не выносишь яркого света, непредвиденно изменившиеся планы делают тебя нетерпимой… даже агрессивной. Это то, что я заметил, моменты, в которых мы совпадаем.

– Не люблю, когда несколько человек говорят одновременно, – продолжила она, – просто теряю нить разговора, еще не люблю машины, роботов, экзаменаторов и непорочных людей…

– Это каких? – Тьма заволокла кухню окончательно, ты растворился в кресле, испытывая легкое головокружение.

– Рядом с добродетелью которых чувствуешь свое ничтожество. В детстве мне приходилось много репетировать. Учиться считывать чужие эмоции и учиться им подражать. Это дико выматывает. У меня внутри как будто не хватает каких-то базовых настроек. Еще мне не нравится, когда задают вопросы. Но тебе, кстати, можно. Потому что я тебя выбрала.

Она не поддержала твою игру, а начала свою. Но так холодно, будто желая от тебя отвязаться.

Ты почувствовал, что, фиксируя нюансы, зашел за пределы дозволенной территории, не поставленные ею, но поставленные тобой самим. Даже смешно, по сути, все, что с тобой творится в последнее время. Все эти преходящие, проходящие сквозь тебя нити, эмоции, энергии, мысли – ты не можешь и не умеешь этим управлять. Притягательная сила Гражины – как с нею совладать? Дело не только в эротических фантазиях, но и в них тоже. Впрочем, это всегда нечто большее. Разве можно представить, что эта ледышка способна заниматься любовью? Проще представить чувство, которое не помещается в заданные размеры, не укладывается в коробку, постоянно вырываясь наружу.

– Что ты делаешь, когда тебе плохо? – Ты поднялся и встал у окна, там, где недавно стояла она.

– Когда мне плохо, я пою. – Она немедленно пересела на освободившееся кресло.

– Если хочешь, прекратим нашу болтовню, пойдем спать…

– Мне нужно записать (включи, пожалуйста, лампу)… я не знаю – что именно, просто отметить этот день и набросать впечатления от спектакля, пока состояние не улетучилось.

Она не пьет вина и почти не курит, поэтому сохраняет четкость мысли и ясность ума, считает, будто позволено играть словами, придумывать людям другие судьбы и подавать им тайные надежды. Любопытно, что она пишет о тебе. Она же пишет о тебе. Быть не может, чтобы не писала! Она называет тебя, она говорит: «Сева», и жизнь становится не такой уж бессмысленной – надо же. Все, что ее окружает, – какое-то низкопробное, только ты – бесценный экземпляр… она знает об этом? Ее стремление к жизни тождественно сопротивлению, трудно понять, как в ней это уживается, ты говоришь ей об этом, она смотрит невидящим взглядом с полуулыбкой, пытаясь выдавить из себя удивление, но слышит ли? Слышит ли тебя она, не признающая подчинения, отвергающая всех, кто ее любит, тех, кого она не выбрала сама? На ее языке любое вторжение в ее мир называется «диктовать условия», она сама выбирает место и время, выбирает час, когда позвонить, а ты ведь знаешь, что с другим – все было иначе. Она действовала согласно его прихотям и желаниям – покорная и безвольная. И не позволяла себе разговаривать с ним так, как с тобой, чтобы ты – тридцати семи лет – чувствовал себя школьником… Да, ты сегодня изрядно пьян, сегодня ты возвращаешь ее туда, где еще недавно тебе не было места – вообще: ни какой-нибудь десяткой, ни джокером – никем, но это временно, только затем, чтобы она смогла привыкнуть, а ты – смог дойти до нее, до нее – настоящей, до нее – нее, устремляясь за бегущим кроликом, учитывая направление – библиотеку на углу, Арину, спящую в другой комнате, светобоязнь, серебряные кольца, которые она рассматривает, как впервые, движущуюся руку над тетрадью, – ты учтешь все, сложишь ее профиль с этой комнатой, отменишь этот ее какой-то невсамделишный ненужный мир и заберешь навсегда, скроешь – к превеликому огорчению ее любовника.