Сначала Граня следила за Ним в соцсетях. Набирала имя, поисковики группировались, кричали: «Внимание всем постам!» – и выдавали информацию: кого Он цитирует, кого имитирует, чем живет вообще. Фотографии тоже попадались часто, столетней давности их общие фотографии, где Граня была отрезана компьютерной программой «Изменить». Он был многолюбив и ненасытен и с кем ей только не изменял: со своей будущей бывшей женой больше всего, как само собой рассыпающееся, но она-то как раз хуже всех монтировалась в фотопустотах на месте Грани, и потом уже Он забирал себе в судьбу только тех женщин, которые хорошо смотрелись с Ним в кадре. Когда Он смог постичь непостоянство сущего, в Нем зародилось вдохновение к творчеству и письму. Писал Он не лучше поэтов девятнадцатого века, но и бес с ними. Ведь музы к нему прибывали, пребывая в восторге от Его талантов. Неизменность и низменность Его плодоносили там и сям, но влюбленные предпочитают сомневаться в своих глазах, а не в предмете: Граня считала своей миссией продлить Его существование, потому что у слова любовь – шесть букв, а у жизни – пять. В общем, воздвигала Ему памятник. Граню Ему предсказали астрологи, поэтому Он благоволил, тайком любопытствуя, что случится, когда она собьет по пути к нему все каблуки, запястья, часы, весы, жизнь. Временами от нее откалывались кусочки, она страшилась, что вылезут из-под платья наружу пружины и вата, но брала кисти, тональник, «Тридерм» и становилась опять оловянным солдатом.

Когда несколько календарей облетело, Граня устала спотыкаться о незримые провода и наблюдать за Ним в интернете, возымела авторские права на свою многострадальную душу, сколько можно, в конце концов: все то, что она говорит, всегда используют против нее, все то, что она творит, всегда присваивают, как свое. Она освоила отвычку отсвечивать у Него на страницах, будто бессмысленный гость-поклонник, повышать Его рейтинги и самооценку. Его молчание в ее адрес было слишком информативно и без того. Она не знала, что стоило ей набрать Его имя, как кривая орхидея-призрак начинала цвести буйным цветом в Его комнате рядом с лэптопом, выдавая Граню с головой, – иной раз по десять цветов за сутки распускалось – подрагивали тонкие, робкие, недооцененные лягушата на невидимом стебле. В особо урожайные дни Он делал из них чай, хвастался друзьям, мол, вот он какой, видали, что выращивает! Временами бывали и вовсе вопиющие случаи: Он занимается любовью с очередной пассией, а тут орхидея зацветает на тумбочке нарядно, в выключенном лэптопе отражается белесо. Девицы, правда, реагировали на цветение бурно положительно. Смотри, это ж редкость – цветки призрачной орхидеи! Дорогой, это наш маяк, это твердый знак, подтверждение нашего счастья, это наше венчание, обручение, благословение. Одна даже запела прямо в постели Вечную любовь колоратурным сопрано, всполошила весь тревожно дремавший многоквартирный дом, Ему пришлось долго объясняться с соседями на следующий день, как это Он допустил такое безобразие в тишайшей ночи.

Девушек было много. Иногда пассии путали ипостаси. Когда Граня бросила свои блуждания по Сети, информация стала поступать из снов и от случайных прохожих. От прохожих она узнавала об официальных браках и любовницах, а сны недвусмысленно намекали на младенцев, но выживали только девочки, от мальчиков Он избавлялся. Одна такая девочка, четырехлетняя, картавая, подкараулила Граню на пути в супермаркет и сообщила, что Он уехал в Гетландию помогать совершать революцию. «Ты что? – спросила Граня. – Какая в Гетландии революция». Девочка ответила, дескать, какая-какая, такая! Декабрьская Гетландская революция. И никто не знает, вернется ли Он теперь, хоть раненый, хоть неживой, вообще – вернется ли.

Граня купила в магазине свечку – начинался адвент, утреннюю газету, два пирога с вишней и литр молока. Когда она волновалась, то жутко много ела, заедала стресс. Как было не беспокоиться, если в газете писали, да, правда, Гетландская революция в самом разгаре, оппозицией направлена нота протеста. Граня задумалась, что это может быть за нота. Хорошо бы ля, позитивная нота. А если это, не дай бог, ре? Как у Моцарта в РЕквиеме РЕ минор. Как тут было не выпить литр молока и не закусить пирогами с горя?

Еще Граня вспомнила всех, кого Он оставил здесь равнодушно. Ну, допустим, с женами более-менее ясно. У них есть статус, штамп и апломб. Ничего страшного их не ждет, разве только несчастные случаи на производстве, дурные привычки, бытовые травмы, несовместимые с жизнью. В конце концов, они могут собраться в кружок и коллективно уехать декабристками за Ним вслед, цвести там декабристами в этой непонятной Гетландии, не умея распускаться орхидеей. А любовниц Гране было жаль, особенно Вторую. Первая давно стала Его незаконнорожденной сестрой. У Третьей, помимо Него, было еще несколько мужчин. Четвертая страдала неизлечимой формой фобофобии и встречалась с Ним только два раза в месяц, в определенные часы и дни, когда ее зодиакальный Марс не спорил с Сатурном и бояться было нечего. У Пятой к Нему было много претензий, как к любовнику и человеку, и шкурный интерес.

А Вторая ждала Его бескорыстно и долго, дольше своей жизни, никогда не заикаясь ни о какой любви и привязанности. Вспоминала, как снилась Ему каждую ночь не подряд, но Он не узнавал ее, а узнав, не верил, что это Она. Так всегда с недосказанностью, она мстит и после смерти. Даже на улицу выходя, она утверждала вслух временами: «Я не люблю Его. Я не люблю Его», чтоб ни у кого не возникли подозрения вдруг. Высматривала силуэт в стекла оконные глазами бессонными, хлопала, вечно без вины виноватая, при Его появлении ресницами. Он тащил ее домой, подводил к люстре, запрокидывал голову, искал бревно в ее зрачках, пытался уличить, изучить – в чем подвох, Ему казалось, что просто так – так не бывает; но кажется, она не попадала ни под какие категории. И расстаться с ней, от греха подальше, Он тоже не мог (она почти доделала пьедестал), потому прятал в коридоре от жен – настоящих и будущих, и она терпеливая такая сидела и улыбалась на оттоманке за вешалкой.

Граня начала подозревать, что вернись Он – и все началось бы заново, с нуля, вся эта бесконечная карусель, и тогда терпение Второй могло бы лопнуть: она убедится в предательстве орхидеи, в причинах ее цветения, не выдержит однажды, проберется в спальню и выбросит горшок из окна. Эта орхидея была как «Икея» среди музея, не нужно много ума, чтоб догадаться. Потом купит своих любимых пирогов, подавится случайной вишневой косточкой и умрет. Или не умрет, а вырастит внутри себя вишневый сад, вон тогда сколько бревен можно будет отыскать, сколько дров наломать!

Поэтому лучше, решила Граня, пусть лучше Он не возвращается из Гетландии. Информация перестанет поступать, орхидея сгниет от чрезмерного полива слезами, которые приснятся Четвертой в определенные дни несбывшихся свиданий, и тогда можно будет удачно встретить Рождество и начать наконец эпоху Возрождения.