Катин глаз похож на зеленоватое озеро с обугленными, черными зарослями вокруг. Катя причесывает эти заросли жесткой щеткой, озеро время от времени подрагивает, увеличительное зеркало, отражающее озеро-глаз, становится туманным. Сама Катя напустила этого тумана своим туманным дыханием.

Пока она возделывает такие же обугленные заросли вокруг второго озера, ее бескровный, спрятанный под пудрой рот раскрывается, становится пещерой, из которой доносятся бесчувственные слова:

– Ты потеряешь хорошую должность, хорошую квартиру, которую мне подарят на свадьбу, а самое главное – меня.

Она перестает краситься. Разыгрывает пластиковую рапсодию на кисточках и тюбичках, небрежно сбрасывая их в розовую косметичку. Переворачивает зеркало согласно правде, нормальным отражением, отодвигает на середину стола, где его привычное место. Привычное – последние полгода.

Я смотрю на нее, и мне нечего сказать. Как такое могло случиться. Я любил Катю в этой комнате, но не уверен, что хочу любить ее в хорошей квартире, при хорошей должности. Нет, не так. Уверен, что не хочу.

Я не смотрю на нее, а смотрю в окно, на безнадежный зимний день и хилые огоньки, подмигивающие мне из дома напротив. Неугомонное сердце велит действовать.

– Не хочешь – не надо! – зло продолжает Катя, как будто в ответ на мои мысли. – Не такое уж ты сокровище. Выйду за Илью, он очень перспективный. Значит, я ухожу!

– Я скоро, – говорю я.

Катя бросает на меня взгляд, полный ненависти и презрения, – таким обычно одаряют акт неповиновения, она буравит меня, пока я шумно и рассеянно обуваюсь, пока на ходу засовываю руки в рукава парки, у которой спина вымазана в побелке, где-то приложился, не важно. Кое-как обматываю шею шарфом. Почти кубарем выкатываюсь на улицу. Обегаю свой дом с башенкой и гастрономом на цокольном этаже, почти лечу вдоль по улице Олега Кошевого.

То, что из окна представлялось жидкой тыквенной кашицей на тротуаре, оказалось застывшими глыбами, щедро присыпанными песком с солью. Мороз застал меня врасплох. Гололед тоже. Но я уверен, что удержу равновесие, и падаю.

– Иди! – надрывно орет вдали зычный бас.

Ему вторит жидкий нестройный хор. С противоположной стороны слышны какие-то залпы. Народу на этой обычно немноголюдной улице сегодня тьма, он вытекает из подворотен, как стихийное наводнение, реденькие толпы сливаются в одну и идут стройным маршем к какой-то неведомой цели. А я сижу. Несколько секунд или минут. И никому нет до меня дела.

В декабре так рано темнеет, без часов хрен поймешь, какое сейчас время суток. А мобильный я оставил дома. Рыжий свет фонарей топит улицу, двойственный мир с рыжими окнами домов, рыжим песком на снегу, людьми, излучающими рыжее сияние, – все сливается перед глазами, плавится в восковую лужу. Меня тошнит. Я – неудачник. Я не хочу достойную работу, новую квартиру и никакую жену.

Зачем она красилась на ночь глядя, куда собралась? Значит, она знала, что я откажусь. Конечно, не знала. И я не отказался, я промолчал. Так нельзя, нельзя так. Я вернусь и скажу, что согласен.

Не без труда поднявшись, я бреду назад, против течения. У меня так пусто внутри, может, это от голода? Но я стоически миную гастроном и иду объясниться с Катей.

Темнота подъезда подчеркивает бессмысленность моего существования. И бытия в принципе. Мне совсем нечего осмыслить.

Поднимаюсь, притопывая, проверяя наличие ступенек под собой, ощущаю себя двуногим животным. Бабушка – божий одуванчик с первого этажа открывает дверь, и лестница вспыхивает выброшенным к моим ногам золотым руном.

– Добрый вечер! – говорю я.

Она улыбается, немного медлит и закрывает дверь, оставляя меня впотьмах, будто Ясона под обломками корабля.

Мне удается спастись и подняться живым на свой высокий второй этаж. Не раздеваясь и прямо в обуви я иду на кухню. Жадно пью из крана, не заботясь о стакане. Вхожу в комнату с колотящимся сердцем. Говорю:

– Я согласен.

Катя раздвинула шторы и сидит напротив окна, старательно пытаясь сцедить из марли тюля немного света.

Ее глаз похож на зеленоватое озеро с обугленным, почерневшим тростником. Катя причесывает этот тростник щеточкой, озеро время от времени подрагивает, в нем плещутся невидимые рыбки укора. Увеличительное зеркало, отражающее озеро-глаз, становится туманным. Сама Катя напустила этого тумана своим туманным дыханием.

Когда тростник у второго озера уже тоже почти обуглен, ее бескровный, невидимый под пудрой рот раскрывается, и из его черной влажной пещеры вырываются бесчувственные слова:

– Ты потеряешь хорошую должность! Хорошую квартиру, которую мне подарят на свадьбу, а самое главное – меня.

Она перестает краситься, когда ее телефон оживает Голубой рапсодией Гершвина. Катя, не глядя, сбрасывает звонок и кисточки с тюбичками в розовую косметичку. Переворачивает зеркало согласно правде, отодвигает на середину стола. Последние полгода это дешевое зеркало из сетевого магазина неусыпно отражает наше сожительство.

Я не смотрю на нее, и сказать мне нечего. Я любил Катю на этом диване, в этом кресле и даже на полу, но не уверен, что хочу любить ее в хорошей квартире, при хорошей должности. Нет, не так. Уверен, что не хочу.

Я не смотрю на нее, а смотрю в окно, на безнадежный зимний день и хилые огоньки, подмигивающие мне из дома напротив.

– Не хочешь – не надо! – зло продолжает Катя, как будто в ответ на мои мысли. – Не такое уж ты сокровище. Выйду за Илью, он очень перспективный. Значит, я ухожу!

– Я скоро, – говорю я.

В Катином взгляде читаются презрение и брезгливость. Она поджимает губы, глотая негодование. Я обуваюсь под артобстрелами ее глаз, поспешно сую руки в рукава парки, которая сильно вымазана в побелке, это нужно еще так умудриться. Но пустяки. Кое-как обматываю шею шарфом. Выкатываюсь по лестнице на улицу. Обегаю свой дом с башенкой и гастрономом на цокольном этаже и лечу по улице Олега Кошевого.

То, что из окна представлялась присыпкой из крохкого имбирного пряника на дороге, оказывается скользкими, застывшими ледяными глыбами, негусто припорошенными рыжим карьерным песком. Мороз неожиданно сильный. Гололед тоже. Я почти уверен, что удержу равновесие, но падаю, неудачно подвернув ногу. Только растяжения не хватало.

– Иди! – надрывно орет вдали зычный бас.

Жиденький нестройный хор что-то поет а капелла. С противоположной стороны взрываются петарды. А может быть, это не петарды? Такое время, ничего не известно. Народ наводняет обычно немноголюдную улицу, вылезая из подворотен, то гудя на ноте ля, как бодрые пчелы, то в отчаянии опускаясь до ми. Когда пчелам тесно или не хватает корма, они выходят наружу, я когда-то писал об этом статью. Правда, в отличие от людей, зимой на улицу у пчел выходят только трутни. Постепенно реденькие толпы сливаются в один ручеек и утекают в пустоту, где материальное стерто. Идут на звук. К петардам или фейерверку. А я сижу. Несколько секунд или минут.

– Набрался уже, гляди на него! Празднует или горюет, интересно? – тычет в меня пальцем пацан лет двадцати.

В декабре так рано темнеет, без часов хрен поймешь, какое сейчас время суток. А мобильный я оставил дома. Золотое и шарообразное пчелиное царство разрастается, гнездо-клубок увеличивается и сверкает искрами, вспышками, всполохами. Аура вокруг источников света расширяет пространство. Все сливается. Меня тошнит. Я – неудачник. Я не хочу достойную работу, новую квартиру и никакую жену.

Зачем она красилась на ночь глядя, куда собралась? Конечно, она знала, что я откажусь. Да нет, не знала, так не бывает. И потом, я не отказался, я промолчал. Однако нельзя так, так нельзя. Я вернусь и скажу, что согласен.

Не без труда поднявшись, я бреду назад против течения. У меня так пусто внутри, я совершенно полый, наверное, просто голодный. Но я стоически миную гастроном, расположенный в моем минском доме эпохи позднего сталинизма, доме, не знавшем перевоплощений и не жаждущем их. Миную и иду объясниться с Катей.

Темнота подъезда подчеркивает бессмысленность моего существования. И бытия в принципе. Не только моего. Но лично мне совсем нечего осмыслить.

Поднимаюсь, притопывая, проверяя наличие ступенек под собой, с поганеньким чувством страха сверзнуться вниз. Ощущаю себя двуногим животным. Ангелоподобная старушка-соседка с первого этажа любезно открывает дверь, предварительно высмотрев меня в глазок, и лестница вспыхивает выброшенным к моим ногам золотым руном.

– Добрый вечер! – говорю я.

Она улыбается, немного медлит и закрывает дверь, оставляя меня впотьмах, будто Ясона под обломками корабля.

Мне удается спастись и подняться живым на свой высокий второй этаж. Не раздеваясь и прямо в обуви я прохожу в кухню. Тешу свое животное эго, жадно пью из крана, не заботясь о стакане. Вхожу в комнату с колотящимся сердцем.

Катя раздвинула шторы и сидит напротив окна, старательно пытаясь сцедить из марли тюля немного света.

Ее зеленоватые глаза-озера выплескивают воду на обступившие их обугленные заросли, жесткая щетка пытается привести эти заросли в порядок, жесткие слова влажными светлыми кружочками разбиваются о зеркало:

– Не хочешь – не надо! Не такое уж ты сокровище. Выйду за Илью. Значит, я ухожу!

– Я согласен, – говорю я.