В лесу нет ничего, кроме умиротворения. У мира творения странные, думающим людям они дают пищу для ума, остальным – разрешают не замечать их вовсе.

Да-да, дорогой читатель, наш герой не просто так отправился в лес, он отправился туда за размышлениями о своей судьбе (а возможно – над своей судьбой, это не столь важно), впрочем, разве люди вообще когда-нибудь отправляются в лес просто так? Они всегда отправляются туда аргументированно: зачем-то или за чем-то.

Например, за грибами. И тут, дорогой читатель, ты волен внести поправку, вскинуть руку, процитировать, что. Ибо где-то когда-то кто-то сказал, что верно говорить: по грибы и по ягоды, но в польском языке, например, ходят на грибы и на ягоды; поляки идут в лес так, словно его дары уже приготовлены, так, как ходят в гости: на суп из грибов или на пирог с малиной.

Когда наш герой ходит в лес по-белорусски, то идет у грибы («г» фрикативное) и у ягоды, что отзывается так, будто он собирается идти напролом, через бурелом, и в них купаться, а тем временем необязательно такое случится, особенно засушливым летом. За грибами и за ягодами ходить не принято. Можно раз в году прогуляться за цветком папоротника.

Или пойти зимой на прогулку, навстречу соснам с корабельной, капитанской выправкой, с черным вислоухим пуделем, оставляющим неверные петли следов и желтые метки-указки, где безошибочно поднять лапу на обратном пути. Почему пуделем? – потому что Мефистофель, что, разумеется, тебе известно и без меня.

Бог смотрит на них с пуделем – педелем, скорее, недовольным.

«К тебе попал я, Боже, на прием…»

(NB! Наш герой не выполнил основного задания. Так и не придумал, зачем он здесь. «“В начале было дело”, – стих гласит». Какое его дело? Такие балбесы-ученики вызывают досаду. Непонятно, как поступать с такой душой, которая бредет и бредит.)

В зимнем лесу есть что-то невыразимо прекрасное. Ты замечал, дорогой читатель? – там пахнет счастьем и безразмерной грустью одновременно, всеми елочными игрушками, виденными в течение жизни, и накрахмаленным бельем. В зимнем лесу на человека снисходит гармония или страх, даже в самой толстой шубе он остается гол и наг, без вещественных доказательств бытия, с одной только эфемерной памятью. Под навьюженными Судьбой сугробами не видно ни плановых посадок, ни естественной растительной среды, ни фактуры ее, ни прежних образов и подобия, только слабо светится мглистая снежная пыль, которой усеяно прошлое человека. По нему изредка скачет птичкой какая-нибудь божественная гопота, выписанная небесной канцелярией вместо обезболивающего.

Общеизвестно, что с похода в лес начинается путь в прекрасное далеко. Поэтому, дорогой читатель, люди никогда не ходят в лес просто так, люди идут за елкой зимой, за подснежниками весной, летом и осенью по грибы и по ягоды, иногда они ходят туда повеситься. Если они идут за последним и возвращаются, то это уже не совсем те люди, в некотором смысле это уже другие личности, которые что-то поняли о себе. Временами это что-то бывает важным. Одним словом, это может быть – выбор жить, это может быть – выбор изменить жизнь, это может быть – выбор умереть, но не в лесу.

Улисс, например, выбрал именно лес. По сути, это, правда, лесопарк в паре километров от дома, где в последние годы мы частенько любили проводить время с этим кудрявым четвероногим охламоном. Но потом пришло его время. Точнее, ушло его время. Только мы все равно гуляем. Есть уйма вещей, неподвластных уму, поэтому лучше жить и не понимать их, дорогой читатель. Для систематизации непонятного – его можно записывать. Выходит, что она была права и именно в этом и есть смысл. Жизнь состоит преимущественно из чужих книг и смертей. Точнее, чужих историй и некрологов. Точнее, чужих слов и букв.

Но только моя смерть и мои слова – самые важные.

Писать метко, едко, пошловато, пошла вата, видишь, я рассыпаюсь, дорогой читатель, – я, твой герой, но не ее – герой, – строил иллюзию причастности к Гражине и причинно-следственные связи, но она их оборвала, меня обокрала, как прошлогодний перекидной календарь – выбросила, надо было действовать радикально, надо было учитывать небольшой жизненный диапазон, который казался огромным, надо было принимать во внимание закаты, рассветы, незаменимость, самоповторы, надо было предусматривать любовь, которая бывает с первого взгляда и никогда со второго, надо было считаться со всеми аудиенциями с ней, которые я проморгал, надо было учредить тоталитаризм, надо было разрулить экзистенцию, но мне всегда не хватало всего: сил, уверенности, азарта, низменных инстинктов, выспренных иллюзий, денег, почвы под ногами, веры, режима, авантюризма.

Чему я научился в школе жизни? – в лучшем случае прыгать через козла и делать табуретку. Теперь только – поврежденный умом лузер, совсем квелый искатель пресных ощущений – понимаю: я так боялся этой самой жизни, что она от меня спряталась. Временами я нахожу ее в обрывках своих цитат, анонимно онанирующих в бложиках и дневничковых записях авторОk, рожденных спустя десять лет после выхода моего романа. Но на следующий день на этих страницах, как грибы, вырастают другие цитаты.

Итак, наш негероический герой (шел) идет и (думал) думает, что выбирает второе: изменить жизнь (не надо кривиться и поглядывать косо, мол, поздно, – нужно дать ему шанс, даже если у него не осталось сил), гляди, как он вышагивает – отважный и мужественный, один на один со Смертью (Улисс не в счет), с этой вонючей старухой в истертом драповом пальто, гляди, какой он храбрый, он может даже поторговаться с ней, на укол там… или два-три дня.

А я в это время, дорогой читатель, прячусь, такой маленький и ни к чему не готовый, под письменным столом сестры, где она что-то пишет, что-то бесконечно пишет, что она там может написать: Виталий, love и сердечко, пронзенное стрелой, загогулины в тетрадке в клеточку и приклеенные на ПВА розочки с лилиями, вырезанные из открыток Министерства связи СССР, цена 3 к., остальные открытки от издательства «Изобразительное искусство» еще бабушка пустила на самодельные шкатулки, вот они стоят, все пробитые шилом и божьми молитвами, в них хранятся чужие послания на адресной стороне, которые больше никто никогда не прочтет, пуговицы, нитки, иглы звукоснимателя портативного проигрывателя грампластинок, что разрывается голосом парня с лошадиными зубами: он признается своей маме в убийстве, сестра плачет, захлебываясь слезами от его мягкого баритона, дальше я не понимаю по-английски, я бегу к своей маме признаться, что мне страшно, и как будто ничего не случилось, ничего особенного во всем мире, Mama, I don’t want to die, и мама качает меня на руках, такого большого длиннорукого длинноногого многострадального ни к чему не готового: Доўгі дзень, цёплы дзень, адплывае за аблокі, сіні цень, сонны цень, адпаўзае ў кут далёкі. Збеглі зайкі ўсе ў лясы, змоўклі птушак галасы – и, согласно инструкциям, к концу жизни я пришел с фантастических размеров дырой в груди, по краям которой растут грибы из лихорадочного леса, и их споры заполошно заполняют нутро и спорят не высказанными тебе и о тебе словами, законспирированными в тегах, законсервированными в снах, которые я не успел доснить, но я написал роман о тебе, Гражина, вот он здесь, на флешке. Это так звучит, точно я выделываюсь и выпендрежничаю, но я горжусь собой, что ж, это правда.

Я столько о тебе сказал, я ничего о тебе не сказал, ты таинственна и непостижима, все мои камлания – попытки, с одной стороны, не впасть в темный, конвульсирующий автофикшен, с другой – погасить взбудораженное воображение, и все-таки я написал роман о тебе, и хотел бы его отдать, как записочку с именем отдают Богу, когда не с кем поговорить по душам, но меня с Ним, Его Сыном и Духом, кроме тебя, ничто не связывало, хотя, как известно, сближения бывают странные. Внимание! Стало быть, надо решить, кому отдать. И как я могу это сделать. Отправить флешку посылкой? Отправить рукопись файлом – на твою электронную почту? Но стань ты обладательницей текста, ты вымараешь из него половину. Так себе перспектива, знаешь ли, смешно даже представить, я уже вообразил себе этот поддельный манускрипт. Ты не вынесешь правды. Не вынесешь неприукрашенной своей внешности, жизни, достижений. И я не прославлюсь, ты не оставишь мне шанса на бессмертие, я же знаю тебя. В худшем случае ты вообще все перепишешь, чтоб выставить себя в выгодном свете. И никогда не простишь меня, если я разошлю рукопись издателям напрямую. Но, пожалуй, только так и следует поступить, вот что. И приложить последние усилия, чтобы текст полюбили. Выкупить первый тираж, например. И второй тоже, и третий (возьму кредит под залог квартиры, все равно умирать), чтоб создать искусственную шумиху, привлечь литобозревателей, не мытьем, так катаньем… чем им можно угрожать… Всегда можно прикинуться, что знаешь много интимных подробностей, для шантажа этого достаточно. Рассказать всем знакомым. Опосредованно полемизировать о романе с помощью социальных сетей, воды, медных труб. Что еще… Продать душу барыге-спекулянту Мефистофелю?

Я не помню, куда здесь нажимать, на какую кнопку, и холодно, телефон не включается поэтому, девушка, вы похожи на ангела, такая беленькая, чистенькая, рафинированная, сразу видно, воцерковленная, пока я сижу вот так, без порток, в этом о…уительном лесу, мне нужно быстренько отправить этот файл во все известные издательства здесь и за рубежом, помогите мне, будьте так добры. Это ничего, что телефон не работает. Зато я слышу, как громко гудит вентилятор вашего компьютера. От этого шума я устаю, но не жалуюсь, не подумайте.

Вот флешку тогда возьмите, там тоже есть нужный файл, вы представить не можете, какой я предусмотрительный, у меня еще есть такая же флешка дома, хорошо спрятана, это очень ценно и важно, понимаете? – информацию из нее нужно обязательно отослать издателям. Как это нет никакой флешки, вот же она, возьми, и не надо лезть ко мне с кальсонами! Не надо!.. Это ты, мама? Нет? Тогда в очередь, сукины дети, в очередь!

Мама, ты же знаешь, как я ненавижу сдавать кровь, я боюсь, что никогда не восполню красные тельца, белые тельца, ты не находишь, что я слишком взрослый для сказок про гематоген? Ты не находишь. Это все имплицитная память.

Куда ты подевалась, куда ты ушла, кто теперь принесет мне котлетки без лука по фирменному рецепту, мама, чем теперь меня вырвет, лысого и упрямого, на лестничной площадке перед дверью соседки? Я стал таким сентиментальным, как ты, шуршащая по последним, закрывающимся навсегда комиссионкам, не выдерживающая новых правил и китайских чайных сервизов, прячущая запасы чистой марли и дешевые иконки с изображением чудотворцев, которые не сочетались с твоим мумифицированным, любимым советским прошлым, которое ты запивала мракобесием вроде воды, отстоявшейся в винтажном фарфоре у телевизора после сеанса экстрасенса. Ты так мало снилась мне, мама, у меня от тебя ничего не осталось, кроме усталости, а все потому, что я пытался выстроить жизнь без тебя: сначала Я и Бог, потом Гражина и Любовь, дискуссионные клубы психоаналитических форумов выделяют родителям, и матерям в частности, только третье место в иерархии отношений и соматических проявлений: я люблю слушать этот тихий бред людей неопределенных медицинских профессий, нашаманю себе благодаря им, бывало, гипердискурсов и потом всю ночь маюсь инсомнией, прикладывая их ответы к своим вопросам. Все, что я помню, – это только как я машу тебе из окна детского сада, а ты машешь мне в ответ, а я машу тебе из окна детского сада, а ты

…Сестра, извините, во времена боли я выхожу из-под контроля, как любой эксперимент. Демоны демонстрировали мне роман, который – не помню – дописал я или нет. Мне постоянно кажется, что дописал. Но на деле я только бьюсь головой и об заклад, что допишу… Но там было уже много написано, уже почти финал, я точно помню. Так что если вы найдете: флешку, бумажку, книжку, дискету, тетрадку…

Откуда в лесу этот стробоскопический эффект люминесцентной лампы, бес его знает, но пес меня не подведет, Улисс, погоди, раз уж ты воскрес, отведи меня, приятель, по этой тропинке в свой собачий рай, погоди-погоди, я иду к тебе, по отпечаткам моих детских санок, по следам вороньего диктанта из трезубцев, по спутниковому телевидению, через помехи снеговых туч, интоксицированный жизнью, сведенные судорогой ноги не слушаются, тошнит невероятно, отныне и бесконечно, о чем я должен предупредить и тебя, дорогой читатель, во имя правды.

Во имя правды я сформулировал правила поведения во сне:

Ничему не верить.

Ничему не удивляться.

Не кричать.

Не кричать: Так не бывает.

Всегда ложиться у стенки, уютно накрывшись одеялком, никогда не с краю, во-первых, нет хуже потрясения, чем свалиться с кровати, переворачиваясь, во-вторых, из-за многих печалей ночами к одним приходит серенький волчок, к другим рыженький рачок и кусает – это агрессивное членистоногое с клешнями, без согласия вызывающее генные модификации всего организма, можно попробовать отрезать место укуса, но можно не успеть, а можно не захотеть, не помню, что сложнее.

Однако отбросим, дорогой читатель, этот плач по загубленной идее моей нужности и попытаемся отыскать все, что пока можно найти. К примеру, теперь у всех есть безалкогольный коктейль, безникотиновый вейп, безмозглый каучуковый коуч по безразвитию, искусственный интеллект по написанию бездарных книг, безукоризненно провинциальный стартап, безыдейные благотворители, бестревожная деградация, не так уж и мало для смерти, другое дело для жизни.

На чем я остановился… На поиске.

Я всегда думал, дорогой читатель, что успею отыскать концепцию себя: Я – реальное и Я – идеальное – и прежде, чем меня вычеркнут из Жизни, смогу постичь все ее премудрости и написать свой идеальный отчет о проделанной работе, почувствовать себя сопричастным сущему, несущему живое, но я, кажется, всегда был слишком мертв, вот в чем беда, а потом появилась она, создала аварийную ситуацию и уехала, просто бросила все обломки моего лязгающего сердца на обочине своей судьбы, а я остался, запредельно пострадавший, небезосновательно ожидая ее возвращения, воображая, что мы еще встретимся, что мы еще пересечемся, что мы поселимся на одной площадке, лучше, конечно, в одной комнате, что мы найдем дорогу домой и она будет общей, что мы разыграем некие символические роли мужа и жены, брата и сестры, отца и дочери, сына и матери, в общем, сложноорганизованное сообщество, я даже не задумывался толком какое. Я всегда думал, что мы еще встретимся.

Столько неразрешимых вопросов и ни одного ответа. К примеру, с какой стати все значимые люди без спроса уходят из наших жизней? Кто им дал такое право?! Мой воспаленный мозг не в состоянии понять и постичь полного искоренения человека из жизни другого человека, если другой человек не в силах без него жить.

Впрочем, что я несу. Я же сам передумал. Сам вырвал себя из нее плоскогубцами. Это произошло, потому что я осознал: она всегда наступала не по расписанию и испарялась, когда хотела. Я решил: довольно спекуляций. И так и не постиг контекст и подоплеку, которые она вложила в свое добровольное изгнание, унесясь в лубяную избушку с какими-то задворками, сколько я ни ходил за ней по пятам по герменевтическому кругу, лишенный покоя, так и не смог догнать: ее история шла вперед, моя – поворачивала вспять. Тогда я начал заставлять себя думать, как прежде, что ее, скорее всего, ТАМ не было, когда я проходил, на забрезжившем закате, мимо плетня, там был кто-то другой. Другая.

Ведь каждый сам выбирает, во что верит, так? Чур, я делаю выбор в пользу визуализации!

Если я этого не видел, значит, этого не существует.

Если это не видело меня, значит

Но Другую вообразить до конца не удавалось. Только мир без никого случалось представить ненадолго, это было не очень сложно, так, словно все видишь в первый раз, словно все видишь в последний раз, и нечего вспомнить, словно настоящее распахивает двери, а ты опоздал и уже не можешь переступить этот порог. И я – опоздал. Мы с ней родились невпопад, и я прожил не так, как хотел, я хотел так, чтобы можно было сказать: я не люблю тебя – и не любить.

Но и в мире-без-никого все эти мои экзерсисы в самобичевании оказались напрасны, оказалось, неважно – жжет, как йод, или жжет, как лед, хоть я стирал наши переписки, удалял ее номер телефона, блокировал в соцсетях, в общем, сбегал как мог, – она как будто знала траекторию моего побега, и в то время как я не мог добежать до нее, сколько ни старался, для нее это было – раз плюнуть; ее явление приводило меня к странным полетам в снах под потолком, я просыпался и выпускал ее из блока, как бабочку из окна, снова набирал ее непостижимое имя в поисковике, отвечал на ее сообщения, что да, что мы встретимся, когда она приедет, и когда она приезжала, успевал поместить ее в принудительную колонку очередного черного списка. Я опасался ее спецэффектов. Ее воздействия. А потом моей жизни стало тесно во мне и без нее, в моей жизни случилась многозадачная фраза: по самым оптимистическим прогнозам.

Да, дорогой читатель, ты вправе судить меня за то, что я даже не попытался сделать финалом наше с ней жили долго и счастливо, но давай начистоту, слишком много табу, она бы захотела ребенка (а она и захотела). Невозможно вообразить, чтобы я захотел того же. И потом – я начал бы ее ревновать к любой мысли. Проверять ее личную переписку и телефон. Без спроса читать ее тексты. Устраивать сцены из-за того, что тексты не обо мне. Кто из нас был бы счастлив? В конце концов, она начала бы стариться. Стала бы рыхлой, пятнистой и еще более невыносимой.

Нужно было сразу запретить ей, сказать: эй, не надо на меня воздействовать – но ее присутствие в жизни так ловко помогало мне избегать смерти, и вышло, что если бы ее не было, ее бы стоило выдумать. Что я и сделал.

Я не видел ее пять лет, и само ее существование начало казаться мне зыбким.

Говорят, что можно умереть от одиночества. Но человек умирает не поэтому, а из-за невозможности близости к другому.

А представить мир без человека? – просто, просто достаточно пойти в зимний лес, по нехоженой заснеженной тропке, вглядываясь в заиндевевшие мультипликационные кроны деревьев. И все, никого нет, тебя нет, тебя тоже. Человека нет без другого человека, лишь другой может засвидетельствовать твое существование. А настоящие мы только в снах. Ты то, что тебе снится, – кто это придумал, не помню, может быть, я сам.

Мне бы хотелось знать, каким она видит меня во сне.

Но до нее мне точно не дойти, найти хотя бы путь домой… Сестричка ходит с заветренным загадочным лицом, как снегурочка, среди этих неэстетичных пней, какого дьявола вырубили всю эту делянку, я не могу найти Улисса. Мне страшно, что мы замерзнем заживо, и смутно-памятно, что первая сестричка была другая, с какими-то побрякушками на шее и расширенными зрачками, она качественно владела шприцем и не отзывалась, когда я ее звал, а Гражина всегда отзывалась, пока я не перестал.

Что станет с ней, когда меня не станет?

Можно ли оставить все как есть? Оставить ли ее в живых? С этим ее Героем?

Боюсь, я слишком эгоистичен для того, чтобы умирать в одиночку и отдать ее ему. Что ж. Запустим рулетку, поставим на потерю. Кто чей Бог, опять-таки?

Перед тем как сдаться в хоспис, думаю сдать ее какому-нибудь маргиналу, радостно и безоглядно: забросить подальше от дома, на самолете дальнего следования, по дороге на книжную выставку или на обратном пути, без денег и визы, с гарантией невозвращения, вылепить заезженный сюжет, инфицировать погуще мракобесием, секс – это для нищих духом, Севочка, но меня все целуют…

Тебе не кажется, Гражина, это ненормальным, что тебя все целуют, я тебя спрашиваю?! А как же нарушение личных границ? Сексуальная неприкосновенность? Телесная автономия? А как же активное согласие? Все эти твои скабрезные истории заставляют вспомнить клипы на MTV, но в комоде я нашел подтверждения твоей совершенно отдельной от меня и незнакомой мне личности, нашел бодрые фотосессии и долгоиграющие видео, нашел пана Корсака, у которого расцвела дробная мирабелька, пока ты продумывала (продумываешь, будешь продумывать) вариативность жизни вымышленных персонажей, я хотел (хочу, постараюсь не хотеть) придумать нам с тобой легкую смерть.

Временами мне мнится, что я болтаюсь в поезде метрополитена, где мне никто не уступает места, а я вот-вот упаду от усталости, но потом оказывается – нет, я иду, все иду по этому белому, невыносимо красивому лесу, вдохновляющему больше, чем ударная доза стимуляторов, как ты думаешь, дорогой читатель, мои бесчисленные импликации будут пользоваться популярностью post-mortem? Я переживаю, что ты сочтешь меня лжецом, что ты прочтешь меня не так, что я не стану твоим героем, люди ждут занимательных историй, а я даже изобразительные средства выбираю не то чтобы прилежно, я – скептик в отношении устоявшихся правил, высокомерный манипулятор, но между нами так много общего, дорогой читатель, стоит только приглядеться, нарциссическое устройство – это не всегда расстройство, не бойся, и, как известно, совпадения сигнализируют о пути в верном направлении, благодарю, что ты идешь со мной.

Ты когда-нибудь задумывался, что от тебя останется? Потом, когда выключат свет окончательно, пока мы с тобой примеряемся к полумраку?

А что от меня останется, кроме моей выпавшей где-то здесь, в чистом лесу, флешки с текстом? – ошметки в корзине для грязного белья, стоящей в сестринской.

Что от меня останется в пластиковом пакете для передачи под расписку моим несуществующим родственникам? Даже похоронного марша, ныряющего по-доплеровски эффектно по пустынным переулкам, от меня не останется.

Еще я не понимаю, что на меня наденут после. У меня нет ни одного костюма. Зато есть почти новые кеды и шорты из секонд-хенда.

А Улисс уже запропастился куда-то окончательно, проскочил в какие-то заснеженные заросли, обманул мои глаза, паршивец, хотя должен был указывать мне дорогу. Путь домой. Побегу за ним на все четыре стороны, дорогой читатель, извини, еще увидимся.

А пока, как говорил один популярный француз, почивший с эпохой постструктурализма сорок лет назад и зачем-то недавно воскрешенный: Автор должен умереть.