Вышивка декоративными стежками – эта бело-зеленая поляна с Achillea millefolium, – mille_folium – тысяча_листьев, тысячелетние Ахиллесовы цветы качает ветром, сын спрашивает: зачем снег посреди лета, пытается сорвать стебель, стебель не дается, он смеется над ним, они оба смеются.

Это осень, говорит она. Это такая осень.

Тысячелистник хорош при язве, говорит ее бабушка двадцать шесть лет назад, она осаждает сына: осторожно, там кочки, не споткнись, – украдкой наклоняется к цветку, сын хохочет, шепелявит: ты сто… нюхаес? Нюхаес его?

Она хочет поймать этот дух, вобрать этот аромат, чтобы внутрь проник плотный конденсат звонко-зеленого мира, немного пряный, сильно озоновый, одушевленный, как зверек, неуловимый, водящий за нос, он держит дистанцию, лишает ориентира, меняет обличья, морочит голову, теряется в разнотравье окончательно, этот запах дома, детства, прошлого, позапрошлого, позапозапрошлого. Действительность сопротивляется, поблескивает росой на паутинке, единственной слезинкой – вокруг совершенно сухой пырей, как тогда, как всегда. Настоящее расползается по швам, она часто моргает, в прорехах мельтешит ее сын, говорит: бабочка! Говорит: как называется эта бабочка?

Мышиный горошек, цикорий, куколь, короставник, бодяк – все оттенки фиолетового стряхивают с нее то ли сон, то ли наваждение.

Она хочет такое платье, такой расцветки, у нее уже горят запястья от предвкушения манжет, она хочет вышить или выжечь на себе все эти цветы, прорастающие из «котьих лбов» мостовой, которой больше нет. Есть поросшая бурьяном брусчатка, дорога ее жизни и чужих судеб. Она ходит по ней, и хочет собрать отпечатки, и хочет оставить след. С Песчаной горы девяносто лет назад на эту дорогу, вымощенную камнем, с криками устремляются мальчишки – учащиеся планерной школы, мешкают, пока тянут за веревки, ускоряются шаг за шагом, бегут вниз с криками «Отцепляй!». Планер взлетает и летит прямо на нее – в ней метр десять роста, она вздрагивает и отступает, когда эта махина проносится над ее головой, приземляясь и утыкаясь носом в Дривяты. Планер называется «Комар», но он больше похож на корову, утоляющую жажду в озере. Она оглядывается в последний раз и ковыляет по гладким камням за своей детсадовской группой, они гуляют здесь каждый день, тридцать лет и три года в засвеченном царстве, которое она мечтает обессмертить, по которому бежит ее сын за капустницей и где падает, споткнувшись о выступ красного камня, содрав в кровь коленку. Он протягивает руки, но бабочка машет крыльями на прощание и улетает вслед за планером.

Она замедляется. Замирает. Стоит на брусчатке. Одна. Забирает в коллекцию новую осень. Ничто нельзя пережить дважды и ничего нельзя обратить вспять. Повзрослев, люди забывают, что жизнь меняется каждую минуту, им кажется, что это привилегия детства. Сегодня здесь беспорядочный солнечный свет на разноцветных камнях, безобразно блестящие зеленые осколки бутылочного стекла на них, кокетствующие в поредевшей траве одуванчики, вздумавшие расцвести повторно, – она на мгновение закрывает глаза, и все распадается. Ничего не повторится будущей осенью.

По этой дороге больше никто не ходит, только туристы. Иногда тут проводят праздники и фестивали. В октябре брусчатку засыплет хвоей с Песчаной горы. На горе теперь не песок, а сосны до неба, немного кленов и тополей. Она не может не думать, что на ней будет через сто лет. Какие деревья или, может быть, что-то… она зачем-то всегда пытается представлять что-то другое, везде и всюду, прикладывает ко всему свое бурное воображение. Может быть, все останется таким же, только вот ничего никогда не остается. Кто почувствует ее невыносимое неприсутствие здесь – когда-нибудь потом?

Зимой камни этой дороги уснут под снегом. Восемьдесят лет назад по ним ходят гестаповцы, сокращая путь до своей жандармерии. Девяносто лет назад они граничат с впечатляющей пристанью, к которой пришвартованы многочисленные парусные лодки и байдарки. Пристань оснащена водными аттракционами, смотровыми вышками, трамплином для прыжков в воду, тиром, кабинками для переодевания и киосками с лимонадом, который пузырится в стаканчиках у гостей из Варшавы, загорающих на последнем слепом солнышке. Сто лет назад здесь едут крестьянские подводы, подпрыгивая на неровностях, и месят грязь.

Она стоит на брукаванке – так теперь называют эту дорогу, разглядывает круглые, отполированные временем, разномастные булыжники под ногами, думает о людях, которые складывали их в мозаику. И немного о том, что скоро закончатся уроки, ей нужно приготовить обед и встретить сына. Вереница глаголов будущего времени съедает ее настоящее. Остается недостаточно времени, чтобы встретить себя. Может быть, она и не здесь вовсе. Не зря же постоянно пытается отсюда уехать. Ей все кажется, что где-то существует другая дорога, по которой ей нужно пройти. Но ей все еще хочется написать книгу о мальчике, который жил здесь прежде. У него в саду расцвела слива. И что-то еще случилось, что-то еще… Наверное, именно это ее и держит. Может быть, мальчик даже ходил по «котьим лбам» этой мостовой. Разумеется, ходил, она же его уже выдумала. Только раньше нее, до – нее, до того, как она сама ходила по этим камням с какой-то безымянной девочкой за руку во время детсадовской прогулки. Воображая, что это лишь ее, собственная дорога. Персональный нулевой километр жизни. Никогда нельзя понять, почему что-то становится местом силы, к которому вы питаете особую слабость. С безымянной детсадовской девочкой они играли, будто едут в каретах по этой дороге – цок, цок, – беспечные и богатые панны. Сейчас, когда ее часы сбежали с полотен Дали и стекают наружу ртутью, она в целом аскет. Ей снятся странные сны, там всегда говорят: «Здравствуйте, Граня! Вы опять не прошли свои уровни. Сбой в системе. Пожалуйста, не забудьте, вам осталось всего две попытки, в противном случае вы проиграли. Ваш побег ничего не изменит».

Она идет по брукаванке, смутно ощущая страх смерти. Но и страх жизни тоже. Герой говорит ей: я люблю тебя до неба и обратно. Сын говорит: получается безразмерная любовь, потому что Вселенная постоянно расширяется. Она отвечает, что любит их, как соль и кислород. Выходит не очень романтично.

Она идет и слышит, как озеро позади нее волнуется и лижет берег, монотонно рассказывая обступившей его набережной одни и те же сказки. Вода каждый день делает селфи на фоне людей, но ничего не помнит.

Она поднимается по ступенькам на Песчаную гору, сталь лестницы дребезжит и пружинит под ногами, пять лет назад ступеньки здесь еще бросались камнями бетона, осыпались и крошились, как человеческий век. Когда-то их не было совсем. Сто лет назад в древний город пришли люди и влюбились в эту гору, и вид на озеро, и природу вокруг. Она разделяет их чувства, идет вперед, и пространство перед ней разворачивается, как свиток: вот она минует виллу городского старосты, здание суда, деревянные домики и каменицы польских чиновников, колодезный шатер с черепичной шляпой, Дом спорта и теннисный корт – ничто не является тем, что было, все напрасно рядится в другие надежды. Умрут последними. Надежда – лучший из даров, написал однажды ее сын, пропустив в слове «даров» букву а.

Деревянные домики Клоса ничем не притворяются, а претендуют на подлинность, только давно не сияют белизной, как в рассказах репатриантов. Эти дома больше люди, чем некоторые люди. Она знает наизусть их лица. Закрывает глаза, пытается раскрасить их крыши красным, но не может подобрать оттенок. Зато с легкостью выламывает зеленый профнастил забора, взявший домики в осаду, возвращая на место девичий виноград и плетистые розы.

Теперь у меня есть новая улица, обрадовался древний город сто лет назад. Она называлась: улица 3 мая, но давно называется иначе, хоть это не имеет значения, потому что нынешнее название тоже не имеет значения. Она думает о том, сколько в мире красивых слов и сколько бессмысленно названных улиц, пока стоит на узеньком перекрестке и следит за красными цифрами светофора. Девяносто лет назад на его месте громоздится грязный стол, один из тех, что там-сям стоят на углах улиц, с последними осенними ягодами и фруктами, облепленными осами и мухами, – пристанище антисанитарии, за которую город ругают в сводках «Виленского курьера». Неверное сентябрьское солнце обесцвечивает изображение, насекомые разлетаются в своей броуновской манере, она переходит дорогу, пытаясь вообразить все часы и минуты, которые уже существуют, которые существовали до ее появления на свет, первый, второй, сто тридцать пятый раз открывает дверь в здание поветового сеймика / партшколы / музыкалки и ведет сына за руку на урок сольфеджио, по крутой лестнице на второй этаж – под аккомпанемент споров о размере налога для нужд повета, марксистско-ленинской философии и мелодического ля минора. Все говорят и играют одновременно. На последней ступеньке у нее начинается сильная тахикардия. Она на мгновение закрывает глаза, ее сын заходит в класс.

В фойе на первом этаже она долго смотрит на свое отражение в высоком угловом зеркале. Сколько тысяч лиц оно видело?

Она выходит из здания поветового сеймика и идет по улице 3 мая, в том мире, где еще нет даже Идеи Ее, есть несколько десятков домов, несколько сотен их жителей, дорога, вымощенная камнем, и редкие сентябрьские листья на ней.

Весь ее страх смерти и жизни – ничто по сравнению с тоской по человеку, который читает ее слова и молчит, пока она пишет ему на белых страницах в своей комнате, иногда замарывая листочки жирными пятнами какого-нибудь пончика, который вдохновенно жует, пока пишет ему мысленно, пока пишет ему здесь, только ему одному. Он тоже тоскует по ней, но, наверное, безотчетно, во снах, а так как люди склонны почти не помнить своих снов, то он не помнит и тоски, иногда только их сны пересекаются, и в них становится возможным немного пораспоряжаться и подиктовать условия: он приходит обнять ее – всегда со спины, она молчит и боится повернуться ему навстречу, боится, что он исчезнет. Такие глупости, ведь они все равно никогда не виделись. Он, может быть, и видел фотографии, подписанные ее именем, но ее там нет, и верить в них так же смешно и глупо, как искать в курах, гуляющих во дворах добропорядочных поляков по улице 3 мая, очертания динозавров.

Поверь: ты ее никогда не видел. Тем более что это чистая правда.

Она идет по улице 3 мая, складывает в свой ридикюль воспоминания, которые ей не принадлежат, воспоминания кого-то до нее, кого-то, кто создал эту улицу, кто жил здесь. Она может идти по ней только потому, что нога в ногу с ней идет чья-то память.

Вот учитель гимназии Юзеф Буйновский, который еще не знает, что он – поэт, стоит и договаривается с евреем Магатом возле его типографии о печати первого сборника, который она купит через девяносто лет.

Бок о бок с ней идут известный на всю округу хирург Шантыр и его супруга, о чем-то увлеченно беседуя. Супруга доктора Шантыра такая красивая, что даже мальчишки сворачивают головы, когда проносятся мимо на велосипедах. У нее жгучие глаза, волосы уложены «холодной волной», платье, подчеркивающее тонкий стан, и есть лишь один недостаток: она – еврейка, о чем якобы никому не известно, но на самом деле известно всем. Шантыры заходят в дом пана Флемента Романаса, выпуская из открытых дверей скрипучий голос патефона, напевающего модное танго, и пьянящий запах вареных раков. Пан Романас – адвокат, и у него опять прием по какому-то случаю. Может быть, по случаю хорошего настроения, а может быть, по случаю этих самых раков, которые ему принес Арон. Арон – добрый человек, у него всегда полно свежей рыбы на продажу, но он слишком уважает пана адвоката, чтобы брать с него деньги. Пан Романас прерывает танго Фогга, включает популярный шлягер. Чья-то беззаботная память заливает улицу счастливым смехом с мезонина прелестного двухэтажного домика.

Пани Вендорфф – жена старосты и президент общественно-гражданской лиги женщин – спешит к пани Журавской на чаепитие. Еще она надеется утолить жажду общения и совместно придумать, как привлечь женщин в Лигу и собрать побольше денег на благотворительность.

Пани Александрович степенно и гордо несет коробку, в которой можно заподозрить торт, если не знать, что пани Александрович – модистка. В коробке заказ – очаровательная шляпка, почти такая же, какая была у актрисы Недзвецкой в последнем номере еженедельника «Кино». Пани Александрович останавливается поболтать со знакомой. О том, какие на развороте этого журнала восхитительные наряды: целый репортаж с XVII модного бала в Варшаве. Вот что будет модно в сезоне 1939/1940.

Вечереет. В доме напротив вспыхивает яркий квадрат окна.

Она минует их и идет дальше, по улице 3 мая, мимо отеля Ба́лды, мимо лета, весны, зимы, очередной осени, идет десять лет вперед, девяносто лет назад, мимо заборов, инкрустированных мхом, мимо сараев, пахнущих стружкой, идет так долго, так бесконечно долго, сколько не длится ни одна улица, сколько не выразить словами, идет мимо польского банка, больницы, где родилась половина города, мимо директора этой больницы Омельяновича, вышагивающего ей навстречу и приветственно приподнимающего шляпу, мимо городского казино, аптеки пана Курчевского, вперед, вперед. Все знают, чем заканчивается улица 3 мая, она об этом написала книжку.

Она переходит дорогу, и все на мгновение существует в другом времени.

Она идет по улице Немига в Минске.

Она идет по улице Ваци в Будапеште.

Она идет по улице Бернардину в Вильнюсе.

Сбивается с пути. Выносится за скобки. Заходит за поля, леса, реки, возвращается к озерам. Идет по улице 3 мая, возвращая к жизни чужие воспоминания. Ты хочешь придумать ей какой-нибудь финал, но этот путь бесконечен, это путь длиной в тысячу лет вспять. Когда-то здесь был реденький лес, глубокая вода с топкими бережками, лоси и косули, чьи потомки не забыли сюда дорогу даже спустя столетия, было полно камней, грязи и звезд. Теперь здесь столько памяти, сколько не может вынести ни один человек, столько неясной, необъяснимой тоски, сколько не может вместить ни один музей. По ночам улице снятся чужие кошмары и воспоминания.

Пока она идет по улице 3 мая, зарастая прошлым, сутулясь и прихрамывая, пробираясь обратно – к себе, ей звонит ее взрослый сын, она говорит ему, что сила ее любви к нему может разнести по бревнышку любой домик на этой улице до основания фундамента. Или это ее сын скажет ей о любви к своей девушке. Он живет в другом городе, может быть, даже в другой стране.

Ты ничего о ней не знаешь. Тебе ничего о ней не известно.