Гришка заглянул к ней, но молочный суп и блины стояли нетронутыми, как вчера и позавчера.

После похорон Дарья лежала уже неделю, не проявляя никакой воли к жизни. В темной, как склеп, комнате не удавалось заблудиться ни одному солнечному лучу. На кровать, стоящую изголовьем к стене, свет из маленького слепого окошка не проникал. Оттого казалось, что Дарья одной ногой уже шагнула за границу действительности, в надежде однажды просто провалиться туда со всеми потрохами. Гришка не понимал, чем тут можно помочь.

Рядом с едой на столе обреченно валялись свечные огарки: Дарья то ли молилась на них, то ли грелась. В воздухе стоял нездоровый, жирный дух блинов и горячий запах воска. Было так необычно тихо, будто чего-то не хватало, и Гришка не сразу понял, что, верно, остановились часы.

Он склонился над сестрой, прислушиваясь к ее ровному дыханию. Она не проснулась. Припав щекой к подушке, спала с полуоткрытым ртом, и непроницаемо спокойным и безмятежным было ее еще юное лицо, точно маска, белеющая в полумраке. Сон освобождал Дарью от горя и стирал память о потере. Она снова и снова бродила с Михаилом под августовским небом и загадывала желания на звездопад. Все они исполнятся – потом, потом. Снова и снова Михаил целовал ее в висок, обнимал так, что дыхание перехватывало, она гладила черную макушку с жесткими темными волосами, вдыхая его звериный запах. Они неслись с пригорка наперегонки прямо в темное, ночное озеро, сопротивляясь скользкому шелку дна, они любили друг друга и мечтали, как на Покров поженятся.

Гришка содрогнулся, пытаясь отделаться от наваждения. Он, конечно, не мог знать, что снится Дарье, но он был свидетелем их любви. Подумал вдруг о том, какая она красивая, и удивился, что только несчастье заставило его разглядеть это, что раньше до белизны Дарьюшкиной кожи, до длинных густых ресниц и ярких бровей ему и дела не было, он видел не ее, а только малявку-сестру, всерьез собиравшуюся замуж за его друга.

Оглядевшись, он снял со спинки стула кожух, осторожно прикрыл ее поверх сырого, холодного одеяла, потому что сквозняк дул понизу и поднимался до кровати. Он и сам зябко поежился: пора было растопить печь и помочь матери. Однако вместо этого тихонько присел на колченогий стул и стал смотреть на Дарью. Глаза попривыкли к полумраку, но свернувшаяся калачиком сестра выглядела только частью скомканной постели. Они худо управлялись без нее с хозяйством. Только вот перейди Дарья в семью к Раевым, им все одно пришлось бы научиться управляться самим. Не без помощи тетки Лесовской. Хотя сплетен от нее больше, чем помощи.

По крыше затопал громкий, осенний дождь. И тут же размеренно зашумело за окном.

На носу Воздвиженье, надо рубить капусту. Никто лучше Дарьи, ни одна девка не умела так шинковать. Как же теперь, если она не поднимется?

Нет, так не бывает, поднимется. Все проходит.

В мрачном, слезящемся окне мелькнул темный силуэт. Гришка сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, и поспешно вышел из комнаты – встретить незваного гостя.

– Не шастал бы ты сюды! – сказал Гришка вместо приветствия, потому что гость уже успел переступить порог.

Худой, высокий, жилистый мужчина недовольно зыркнул своими совиными глазами. Сильно промокший, в умирающем свете дня он казался нарисованным, ненастоящим. От его вечного мундира за версту несло нафталином.

– Не к тебе пришел… – хрипло ответил гость. – Матка дома?

– Обходится она… Не шастал бы ты сюды, Адась! – повторил Гришка.

– Адам меня зовут! – прошипел гость. – А Дарья?

Адам двинулся было с места, но Гришка остановил его.

– Спит. Тяжко ей…

– Мне не к спеху, могу обождать. Хочу с маткой вашей переговорить, а с тобой мне разговаривать нечего. Ты ничего не решаешь.

Его уверенность была оскорбительна. Гришка ощутил что-то вроде поражения и вместе с тем отчаяния, мысль, что он не знает, как отвадить Адама, страшно испугала его. Чтобы не подать виду, он принялся возиться с лампой, пытаясь достать фитиль и подрезать, даже если он не подгорел, тем самым указывая Адаму на место и удерживая в сенях, не предлагая ни пройти, ни присесть. Дождь за стеной озвучивал тишину, вызывая какие-то клокочущие звуки. Гришка неторопливо, чуть дрожащей рукой, поднес спичку, поставил стекло, сосредоточенно подкрутил фитиль. Тусклый свет заплясал по стенам.

Адам потерял терпение.

– Ты думаешь, может, Гриня, что мне брата не жаль? Что я его не любил? Я его растил вместе с тобой, щенком, с детства!

– Не знаю, кого ты больше любил… Своего брата или мою сестру, – неожиданно для себя буркнул Гришка.

Он не видел, как перекосило лицо Адама. Но нутром чуял, каких усилий стоило Адаму держать себя в руках. Гришка с детства наизусть знал повелительное выражение его надменных губ.

– Это теперь неважно, теперь важно, чтоб Дарья оправилась. И я ей в этом намереваюсь помочь! Пусти меня или скажи, что я пришел. Не может она сутками лежать!

– Спит она. Я передам, что ты заходил…

– Передашь ты, как же… Ладно, пойду Митрофановну поищу. Авось она будет гостеприимнее.

Гришка подумал, что если он втянет в свои дела еще и мать, то они, пожалуй, пропадут все и похоронят их там же, где Мишку, – на краю леса, без креста, суда и следствия.

– Знаешь что, Адась, давай начистоту. Это ведь ты сдал Мишку дефензиве…

– Что ты сказал?

– Глухим обедню дважды не поют.

– Ты что, молокосос?! Ты правда думаешь, что я мог сдать своего брата?!

Брызгая слюной от возмущения, Адам схватил Гришку за грудки, и тот, будучи ниже ростом, увидел в свете керосинки, как на шее Адама ходуном заходил кадык.

Колба лампы упала, но на удивление не разбилась, а покатилась по неровным доскам сеней к ведрам с отходами.

В это время дверь комнаты отворилась, обнаруживая Дарью, еще со следами сна на лице и рассредоточенностью внезапно разбуженного человека, и Адам, осклабившись ей навстречу, медленно отпустил Гришку.

– Здравствуй, Дарья. А я к тебе. Пустишь?

Дарья бесстрастно кивнула, и только сейчас Гришка вспомнил, что так и не затопил к ночи.

Он с ненавистью глянул на Адама, но тот уже обращал на него внимания не больше, чем на моль. Не спуская глаз с Дарьи, которая вышла неприбранной, простоволосой, в бараньем кожухе, наброшенном на сорочку, он перехватил у Гришки лампу и по-хозяйски повел девушку назад, в ее комнату.

Гришку смутил вид сестры. Он сунулся было следом, впотьмах больно ударился пальцем ноги о порог, плюнул и пошел к печке в поисках щепок на растопку. Расколотых поленьев было немного, но ему совсем не хотелось выходить на дождь, он шевелил занявшейся лучиной скудный огонь и прислушивался к разговору за стенкой. Ничего слышно не было. Треск огня пожирал все звуки. Однако не успел Гришка подумать, что негоже оставлять сестру надолго с этим слизнем, как, пригнувшись в низком проеме двери, Адам вышел из комнаты и, не оглядываясь, ушел прочь. Он казался довольным, а впрочем, чего не привидится в темноте.

Дарья опять лежала, отвернувшись, в той же позе, словно и не поднималась.

– Что он тебе сказал? Зачем шлындрает сюды? – с порога спросил Гришка.

– Он сказал, что знает, кто оклеветал Михаила, – глухо сказала Дарья стенке.

– Еще бы ему не знать! Сам Адам всегда был с ними связан. За ним такие делишки еще с девятнадцатого года водятся! Душегуб он. И Мишка знал про это… Что он и вашим, и нашим.

Дарья вдруг решительно поднялась, села на постели, прижимая к груди полы кожуха, спустив белые худые ноги в шерстяных носках.

– Он сказал, что мы уедем. Начнем жизнь заново. Потому что пшеки эти проклятые все равно не дадут жизни, не сегодня завтра заберут всю землю подчистую, заставят слева направо креститься. А у него будет хорошая работа, может, и в Минске, может, даже при Совнаркоме…

– Ты здурнела? С ним? Уехать?! – Гришка нервно, со смешком вскричал, но стены хаты поглотили его возглас, как вата. – Он старый для тебя! А ты молодая! Красивая! Ты и так начнешь все заново!

– Отец тоже был старше мамы, когда они поженились, что с того… – сухо ответила Дарья. Что-то в глубине ее серых глаз, в обреченности, с которой она сидела на постели, показалось Гришке новым и пугающим, словно Дарье уже было не девятнадцать, а много больше, словно она старше его, старше Адама, старше собственной матери.

– Это когда было, это еще при Николашке было… – начал Гришка. Ему почудилось, что он видит все это во сне. Что она такое говорит? – Что ты такое говоришь? Ты? Предашь Мишку? Пойдешь за этого… убийцу?!

Дарья вздрогнула, как от удара. Свет от лампы делал ее лицо чуть зеленоватым, неестественно мертвенным, он вглядывался в него, не узнавая, уже второй раз за этот вечер. Губы у нее задрожали, словно она вот-вот заплачет.

– Я пойду за него, Гришенька. Все равно к свадьбе все почти готово. А потом мы уедем. Слишком паршивый народ здесь живет.

Гришка представил, что ей придется быть с Адамом. Целоваться с Адамом. Делить с Адамом супружеское ложе. Он не понимал сестру и испытывал ярость и отчаяние в эту минуту. Мысли его были наподобие осеннего тумана, как всегда бывает, когда представления не совпадают с реальностью. Дарья думала о своем и, в свою очередь, не понимала смятения брата.

Мать застучала ведрами в сенях, и Гришка подумал, успел ли Адам набрехать ей о своих великих планах.

– И ты. – Дарья вдруг встрепенулась, как испуганная птица, и поглядела на него в упор огромными омутами глаз. – Что, как и тебя убьют? Как Мишу? Ты, может, тоже с нами уедешь… – Дарья часто закивала и махнула рукой, как о решенном. – Глядишь, Адам найдет что-то и тебе… Вот только поженимся…

Волна жалости к сестре захлестнула его.

– За что же убьют меня? Что ты! – мягко прошептал Гришка и, присев рядом с Дарьей на край постели, взял ее за руку. – А о свадьбе я бы совсем не говорил. Пустое…

– Платье у меня какое хорошее будет! – сказала Дарья, словно не слыша его слов, поглаживая его руку в ответ и невесть чему улыбаясь сквозь слезы. – Лесовская на славу постаралась. Она – хорошая швея, не хуже городских. И Адам сказал, что от них все готово уже, все совсем-совсем готово… Ничего, выберем себе только хорошие воспоминания, только хорошие…

Гришка смотрел на сестру с опаской: в своем ли она уме?

– Дарьюшка, на что он тебе? У тебя сто других будет! Это ничего, что все готово… Михаила-то нет… Все наладится… А платье, бог с ним, с платьем, ты его еще наденешь… А жить надо…

Он говорил что попало. Мало задумывался над словами, больше вглядывался в Дарью. Она была сверхъестественно спокойна, но как будто тяжело больна.

– Михаила нет, твоя правда. А жить надо, – эхом повторила Дарья. – В апреле рожать буду. Пусть и с другим отчеством, но Раева.