Во сне было шумно: чей-то разговор перебил сигнал радиоточки, зафонили электромагнитные помехи настраиваемой станции, что-то громко стучало – сердце или молоток, то и дело драла глотку ворона. Ванька открыл глаза, словно кто-то коснулся его плеча, чтобы стряхнуть сон, но сон крепко держался и не отступал, и Ванька перелег на холодную часть подушки, протяжно вздохнул и сосредоточился только на шуме прибоя в своих ушах, который был нарушением сосудов, но к которому Ванька привык, как привыкают к грохоту поездов те, кто живет рядом с железнодорожными путями. Нега распространилась по телу, даря какую-то сладкую печаль. Он поспит еще минуту, самое большое – пять, и встанет.
Во дворе чахоточно кашлял соседский ГАЗ–24, распространяя свои миазмы. Ванька выскочил из подъезда, подошел к нему и пнул переднее колесо. Под ноги тотчас бросился недовольный рыжий кот. Соседский зад торчал из-под капота, непечатно браня сложный механизм автомобиля. Плакучие ивы подметали улицу, бросив причесываться: осенью не так важен внешний вид.
Ванька засмеялся, подпрыгнул и полевитировал в школу, не очень высоко над землей, размахивая крепким кожаным портфелем. Прохлада сентябрьского утра сразу заключила его в свои объятия. Никто больше не плыл и не шел по тротуару – путь был свободен. А по мостовой взад-вперед проносились машины, десятки машин. Сколько их! Наверное, отец прав, не так уж плохо живут наши граждане.
Преодолев положенное расстояние в два счета, он вплыл в свой класс и сел за свой стол. Уверенным движением отщелкнул замок портфеля, вытащил ручку, линейку, план-конспект.
…Определите на карте СССР при помощи градусной сети протяжение любви в километрах с севера на юг по 60-му меридиану…
…протяжение любви с запада на восток по Северному полярному кругу…
Ванька накорябал своим отвратительным почерком: Ответ: Та – Мара.
Тамара Игнатьевна тут же возникла на пороге, дыша духами и туманами.
Он обернулся, встал. И снова сел.
– У вас сегодня первый урок? – спросила она, отчаянно краснея. Как невероятно хороша была она с завитыми локонами, в малиновом платье с высоким воротничком и волнующих туфельках-лодочках! Какие восхитительные у нее были ножки! От одного взгляда на них можно было голову потерять. Но не в ножках дело, не только в них. Тамара Игнатьевна была исключительной души человек.
Он подошел и поцеловал ее. И она не отстранилась, ответила на его поцелуй, точно только этого и ждала.
Боже мой, удивлялся Ванька, отчего же я не сделал этого раньше, боже мой…
Стало так тихо, словно в эту минуту прекратилось все движение: мира, света, воздуха. Время забыло о них, время оставило их в покое.
– Как же вы похожи на нашего великого перебежчика, – прошептала Тамара Игнатьевна.
Словно бы невзначай, она повторяла это так часто, что он не знал, как следует относиться к ее словам. На всякий случай Ванька решил, пусть это будет комплимент. Они вообще много говорили о «летней истории», сплетничали украдкой несколько дней после начала учебного года. Нетривиальность случившегося будоражила воображение. Стать невозвращенцем по собственной воле! Сколько мужества! Еще зимой невозвращенцем стал писатель-лауреат, но его выслали, он не сам. А дерзость поступка этого молодого мужчины опьяняла. Только какое родство у него могло быть с этим отважным еще, по сути, мальчишкой с горящим взором, скажете тоже…
– Будто родственники, похожи… – заключила Тамара Игнатьевна.
Высокий, худощавый, с седеющим ежиком, он смущенно улыбнулся, разом перестав быть Ванькой. Теперь он был только Иваном Адамовичем, сорокадвухлетним учителем с глубокими морщинами на лбу.
«Великий перебежчик»… Разве он смог бы изменить свою судьбу так, как этот артист балета? Перебежать. Уйти от Мары. Оставить Альку…
«Человек должен прежде всего думать о детях! И только потом о любви и идеях», – так всегда говорил его отец.
Странное дело, сам отец вспомнил о существовании Ивана, только когда осознал, что его сын, разменяв четвертый десяток, все еще не женат. Лет десять были какие-то ахи-охи со стороны матери, что внуки, что пора, и он, казалось бы, не сидел сложа руки, были у него влюбленности и связи, но нет, никто не внушал доверия, да как же его внушить, если домой пригласить нельзя, положим, на ужин или хоть на воскресный обед ни Люсю – смешливую болтушку, ни кудрявую Галочку – никого нельзя привести: в родительский дом должна войти лишь та, кого ты определенно сможешь назвать женой. Но Ванечка – который был для матери Ванечкой – не мог таким громким словом назвать никого определенно, только относительно. Потому что ни одна не внушала доверия, а как его внушить опять же и все-таки, если пригласить нельзя? Однако они заранее не нравились, доверия не внушали, ничего хорошего не предвещали, Люся – была слишком смешливая, Галочка – слишком кудрявая, какие у нее корни, что скажет отец. Простая и скромная его мать, как ни крути, не во всем потакающая мужу, всегда восклицала: что скажет отец! – когда дело касалось личной жизни Ивана. Посему настоящей личной жизни у Ивана все-таки не было.
В какой-то момент отец, отказывающий Ивану в личной жизни, решил, вероятно, озаботиться появлением у сына семьи и однажды, будто ненароком, сообщил, что у его хорошего товарища, отличного партийного работника – отличная, внушающая доверие дочь. Коммунистка, человек высокой культуры, только недавно окончила институт и уже штатный работник профсоюза. Его хороший товарищ имеет не менее хорошие корни, и что тут долго разглагольствовать, они приглашены в эту образцово-показательную семью на воскресный обед.
Впервые Иван встал в позу и начал возражать отцу, дескать, своей личной жизнью займется сам. Открыто высказал свои идеи и мировоззрение, которые некоторым образом шли вразрез с декларациями Компартии и подпитывались осторожно прочитанным самиздатом.
Отец нелюбезно перебил его, раскипятился, прозвучало это страшное слово – диссидент! Было озвучено, что если Ванька и впредь желает платить налог на бездетность и плевать в потолок в своей учительской бобылем, то возражать никто не станет, а если будет выкидывать такие коленца, как поношение партии и распространение своих антикоммунистических взглядов, то может убираться из дома на все четыре стороны. Походив по означенным сторонам в квартире, заложив руки за спину, прямой и длинный, как шест, отец пылко продолжил, что человек должен прежде всего думать о детях и только потом о любви и идеях, что противоречило разрешению и впредь платить налог на бездетность и плевать в потолок в учительской бобылем.
Все смешалось в доме Раевых. Иван махнул рукой на ситуацию и себя и пошел на воскресный обед.
– Стало быть, Марья Федоровна… Ну-ну… – Как к новорожденным примеряют имя-отчество на благозвучие, так его отец примерялся с порога к потенциальной невестке.
Да, это наша Марочка. Мара, подчеркнули домашние. Должно быть, дочь воплощала мечту семьи о светлом будущем[3].
Мара нисколько не понравилась Ивану. Она была похожа на театральную Лушку из «Лявонихи на орбите», пышущую здоровьем и той красотой, которая привлекает больших людей. Иван ощущал себя маленьким, даже никчемным. И девушки нравились ему маленькие и хрупкие – невысокие, изящные, легкие. Смешливые и кудрявые.
А Мара была большой Мечтой кого-то другого. Не Ивана. Ее румяная юность шла вразрез с представлением Ивана о спутнице жизни.
Пока матери в гостиной обсуждали прелести чешской люстры с хрустальными подвесками, а отцы в столовой – как долго Мазурову удастся спускать на тормозах невыполнимые нормы по заготовке мяса и молока, диктуемые Кремлем, Иван подбирал слова и темы для разговора с чужой девушкой. Несловоохотливый по природе, в присутствии цветущей Мары он растерял последние остатки красноречия. Еще больше Мариной юности цвело ее облегающее платье. Целомудренная Мара выглядела в нем обезоруживающе. Цветочков на платье было так много, что от них рябило в глазах. Оттого и Мара была повсюду, как бы заполняя собой все пространство.
Пока Иван решал, спросить ли Мару о ее книжных пристрастиях или лучше о любимых фильмах, Мара сама начала разговор. Поинтересовалась, устраивают ли его условия труда.
– Да, собственно… – сказал Иван.
Потому что если не устраивают, то она, Мара, постарается помочь и разобраться. Защита интересов трудящихся и повышение их жизненного уровня находятся под бдительным контролем у профсоюзных организаций, он может не сомневаться, уточнила Мара так, как будто Иван сомневался.
– Да, собственно… – сказал Иван.
Есть у нас еще недоработки, еще случаются нарушения трудового законодательства, но все-таки чаще на производствах, все-таки в школе, как вы находите, это, наверное, исключительно невозможно? Ведь школа – источник дисциплины, размышляла Мара.
– Да, собственно… – сказал Иван.
– Мы могли бы пойти в кино, в будущее воскресенье, суббота ведь у вас рабочий день? Нелегко преподавать шесть дней в неделю? – спросила Мара.
Так они сходили в кино про девицу-корнета, в другой раз в кафе-мороженое, потом как будто случайно встретились неподалеку от его школы, хотя Мара жила в другом конце города.
– Да, собственно, чего ты еще выжидаешь, – спросила спустя полгода его мать. – Разве ты в кого-нибудь так уж сильно влюблен? А если нет, что же тут думать. В паре всегда должен любить сильнее кто-то один. И хорошо, если это будет женщина. Мара влюблена в тебя, как кошка!
– Мама! – поморщился Иван.
– Лучше она, чем какая-нибудь вертихвостка, которая вскружит тебе голову, а потом станет жить с тобой из жалости и вить из тебя веревки. Поверь моему опыту.
Было решено, что молодые останутся у Раевых: ничего, места всем хватит. Мара забеременела довольно скоро после свадьбы, и появилась Александра, как нечто очевидное, но совершенно невероятное. Дедушки, бабушки и родители Сашеньки – в количестве шести человек – вдруг открыли для себя неведомое доселе чувство – безусловной любви. Оказалось, что эти шестеро до той поры так или иначе были скованы какими-то условностями. А эта любовь была оплачена авансами, причем безвозмездными.
Эти шестеро стали смеяться громче, целоваться при встречах звонче, стали бороться за право купать и не хватай своими лапами, пеленать надо туже, что это она так часто срыгивает, только я понимаю в прикорме, я – деревенская.
И Иван примирился. Ему хватало объектов для любви: дочь, дом, любимая работа. Он и мечтать забыл о ком-то смешливом и кудрявом. Он даже согласился с тем, что так лучше, пожалуй: без трепета и тоски. И Мара старалась. То и дело садилась на диеты. Под чутким руководством свекрови исключила цветастые фасоны и облегающий крой. Начала интересоваться не только историей ВКП(б) и итогами очередного Пленума, но и театром, читать не только Маркса, но и Маркеса. Сашенька подросла и стала проявлять характер. Велела называть себя Алей, диктовала, какие именно бантики должны быть повязаны на ее прелестной головке, и все слушались и повиновались лялечке-Алечке.
Десять лет Иван честно считал, что счастлив. А потом на пенсию вышел их старый педагог по черчению и изо, и пришла она. Смешливая, локоны волнами. Заступила не только на место старого педагога, но и на все другие места в сердце Ивана, где хранились объекты его любви, заступила тоже. Они проходили мимо друг друга в учительской или в коридоре, а между ними проходил электрический разряд. И это было все сложнее скрыть. Может, в отношении других еще как-то… Но в отношении их самих… У него дочь, у нее тоже дочь, почти ровесницы, у нее никого, муж погиб – трагическая случайность, но у него жена. У него жена – значит, вопрос неразрешимый, Иван Адамович, нам нужно оставить эти разговоры.
– Отчего же? Я поговорю с ней, я поговорю, – сказал Иван, во время встречи тет-а-тет в юном, весеннем, недавно открытом парке, с ужасом и счастьем держа Тамару Игнатьевну за окоченевшие руки без перчаток.
Он подумал. Он решился. Если люди в состоянии оставить Родину… Он – не перебежчик, он никого не бросает. Будет заботиться о дочери. Должна же она понять. Он уверен, что все будет хорошо. Невозможный, необыкновенный случай свел их, и они не должны ему противиться, он уверен.
Иван редко бывал в чем-то так уверен.
Оставшиеся двадцать лет жизни он больше не будет уверен ни в чем.
Новости Мара и Иван принесли друг другу одновременно. Мара так сияла, что Иван уступил ей право первой сообщить свою. У них будет ребенок, сказала Мара. А что, если мальчик? Алька стала совсем эгоисткой. А что, если вторая девочка? Он же не против? Он рад? Он рад? Он уверен, что рад?
Он перешел в другую школу, взял максимальное количество часов, начал изучать свои корни, после чего еще больше замкнулся в себе. Никогда не искал с ней встреч. Избегал дел, которые могли касаться его прежнего места работы. Но она приходила сама. И он позволял себе непозволительное. Целовал прямо в классе, хорошо, что не при детях.
– Я написала ваш портрет. По памяти, – сказала Тамара Игнатьевна, высвобождаясь из его объятий.
Подала ему листик формата А5 и ушла. Листик был пуст. Иван удивился, просмотрел его на свет, бросился к столу, схватил лупу, исследовал. Нет ничего.
…Определите на карте СССР при помощи градусной сети…
Зазвенел звонок.
Мара выключила будильник и спросила, не заболел ли он. Сегодня ведь они идут забирать документы на пенсию, она уже похлопотала, конечно, обо всем, но без его подписи все равно не обойтись, так пусть уже встает.
Действительно, много ей пришлось повозиться с его документами. Но уж теперь все будет правильно.
Иван зажмурился напоследок, тяжело поднялся, сел на постели, уставился в окно. Пошевелил пальцами на левой руке. Как деревянные. В левом подреберье заныл тяжелый кирпич. А еще нужно как-то добраться до исполкома. Не хотелось даже думать об этом. С большим удовольствием он задумался, почему он, собственно, так и не поцеловал Тамару на самом деле. Времена были другие? Не то что теперь. Взять хотя бы кино – что показывают. Даже то, чего в жизни и не бывает. А что у него было в жизни?
Ну, допустим, любимая работа. Коллеги – хорошие люди. Любимые ученики. Дети. Внуки, может быть, появятся. Не так и мало.
И две Мары-Мечты у него были. Та – Мара и не Та.