Зашаркала ночь чьими-то невидимыми шагами за окном. Непроглядность была неприглядна, неотзывчива и безмерна. Воздух потерял уверенность в себе, притворяясь картонкой кобальтового цвета. Вековечность времени пошатнулась, но неубедительно, валяя дурака, будто специально фиглярствуя. Часы убеждали его, что он без четверти червь. Выдохи пространства стали куда отчетливее его дыхания.

Топография окна дезориентировала, он не помнил, спит он или смерть вглядывается в него в эту минуту наяву. Он решил спрятаться. Вообразить себя кем-то другим. Отдельным от стоящего у окна лысого человека. Или от сознания стоящего у окна лысого человека. Улица демонстрировала ничто в ночи, подчеркивая его ничтожество. Даже усугубляя. Иронично и презрительно. Двусмысленно и бессмысленно одновременно.

Где-то в подворотне взвизгнул кот. Агрессивно что-то ответил – обстоятельствам или собратьям. Человека у окна пугают коты. Они кажутся ему инопланетянами. То ли дело собаки, которые больше люди, чем люди. Его собака умерла несколько месяцев назад. Без нее стало совсем пусто.

Он глубоко вздохнул и попытался найти идею себя. Человека, выглядывающего в распахнутое, мрачное, густое окно. Что, если он – это не он, а кто-то другой. Кем он не является, а притворяется сорок девять лет? Стало быть, ему – Ему, быть может, не нужно умирать? Мысли, обычно липкие и острые, рассогласованно рассеялись где-то над сознанием, повисли облаком вопросительного знака.

Человек, стоящий у окна, жалко всхлипнул и торжественно зарыдал, уткнувшись лицом в ладони, с пальцами, пропахшими дешевыми сигаретами, на указательном – след пореза от ножа, ногти пора стричь.

Вокруг не пойми что: вторниковая вторичность или пятничная пятнистость – он не помнил. Так всегда бывает, когда откладываешь конец света. Исчерпанный лимит его дней оказывал незримое, но явное давление.

За окном кто-то непоследовательно захохотал. Чайка, наверное. Теперь они всюду, даже в центре города, люди выбрасывают слишком много еды.

От рыданий у него сделалось сладко во рту, как от пирожного, и тело освободилось. Точно кто-то тепло обнял за плечи сзади. Точно – ты.

Он стал идентичен себе. Пусть и карикатурно. Он плакал, и это было то, в чем он сейчас сильнее всего нуждался. Он стал Я, и непостижимая данность этого добавила к его тихим рыданиям звук.

Я даже перестал заботиться о том, как выгляжу, как выглядел бы со стороны, если бы кто-то меня увидел. Кто-то, помимо часов, ночи и вглядывающейся в меня перспективы улицы. Например, некое непреложное приложение, следующее за мной по пятам последние полгода. (Или четырнадцать лет? С тех пор, как я увидел тебя и перенял привычку играть словами и людьми?)

Я, человек, стоящий и рыдающий у окна, понял, что ты имела в виду. Я тоже искал всю жизнь, тоже. Бредя домой, я бредил. Искал не дом, а путь домой.

Однажды ты сказала, что мое полное имя – это дол, где растет овес. Растет в… В свою очередь, Сева – авес по-белорусски.

Моя жизнь была точно безадресное письмо, а теперь я хожу с маркой на лбу. На ней нарисована ты – иногда твое лицо, а иногда силуэт.

Надо записать. Все-таки меня иногда посещают гениальные мысли. И что-то действительно снисходит после чтения Святого Писания.

«Он есть Тот, Который восседает над кругом земли, и живущие на ней – как саранча пред Ним; Он распростер небеса, как тонкую ткань, и раскинул их, как шатер для жилья». Мог бы я поверить еще год назад, что стану читать Библию? Но откуда Исаия знал, что земля – круг? Кто-то, кто-то же дописал это… Какие-то переводчики…

– Ты удручен, поскольку тебе (нам всем) не хватает образованности в таких вопросах, – заключил Стас.

Я в ужасе подпрыгнул.

Стас сидел, развалившись в кресле. Хотя был кремирован в Новинках больше двух лет назад. Он заметно похудел и немного постарел. Любимая белая футболка поло и синие джинсы свободно болтались на его теле, которое я предпочел не изучать. Похоронный костюм, как видно, сгорел в адском пламени раньше Стаса.

– А разве тебе еще не доступны тайные знания… по этим вопросам?

– Удивишься, старый, но нет. Даже освоившись со своим небытием, я так ничего и не узнал. Бо́льшую часть времени мечтаю о еде, которая стала недосягаема, и семье, которую потерял, потому что был дураком.

Я хотел согласиться с ним, но вовремя спохватился. Все-таки о покойных либо хорошо, либо никак.

– И что? Как тебе там вообще? Ничего? Не страшно?

– Да нет, старый, не страшно, только скучно. Я никуда не попал, не распределился. Частный суд мне не положен, я ж не верую. А Всеобщий Суд когда будет, неизвестно, сам знаешь. Вот такие, как я, и отдыхают в ожидании распределения. Тем, кто намучился при жизни, такой образ смерти, конечно, не мешает. А у меня с этим отдыхом, наоборот, сплошные мучения. Хочется каких-то новостей, но там нет газет. Все вокруг для меня покрыто пленкой с расходящимися прорехами. Вот я и мыкаюсь через них то туда, то сюда, даже поспать, допустим, не могу. А хочется вздремнуть хоть на несколько часов. Но нет. Никакого покоя. И еще, знаешь… очень хочется снова стать живым.

– Выходит, видимо, действительно… каждому воздается по вере его… Я верю в Космос, без турникетов и звездных войн, ну, понимаешь… Хотя еще год назад вообще ни во что не верил, удивительно. Она меня вынудила поверить, что ли? Что-то такое существует, что каждый называет по-своему. Даже если разбить голову, слова, подходящего для всех, не найдется.

– Вот именно. Мне, к примеру, положено пребывать там, где адский ветер, отдыха не зная, мчит сонмы душ среди окрестной мглы и мучит их, крутя и истязая… Кстати, перевод Лозинского самый лучший все-таки, как по мне… Так вот, глубже, чем опускался Данте, – нам не копнуть, но смысл непременно должен быть. Как в наших ежедневных пробуждениях, ритуальных сборах на работу или ужинах – всегда в одно и то же время, – неожиданно бодро профилософствовал Стас.

– Можно отвергнуть порядок, – сказал я со вздохом.

– Но ты же этого не хочешь. Ты заранее недоволен своей судьбой, пытаешься что-то выжать из давно устоявшихся правил, которым раньше не придавал должного значения и внимания. Что-то тебя расшевелило. Думаю, что – любовь, и сомневаюсь, что к моей жене.

Стас улыбнулся, и я поймал себя на том, что успел забыть его кошачью улыбку.

– Если ты всеведущ в делах земных, в отличие от небесных, то знаешь, что я не виноват!

– Да, конечно. Ты просто покорный подлец, не более, – с сарказмом сказал Стас. – Даже обидно, что она теперь страдает не только из-за меня, но и из-за тебя. Сделай кофе, а? Я хоть подышу этим ароматом…

– Кофе как раз закончился. Так не вовремя. – Я продемонстрировал ему пустую упаковку. – Тебе же наверняка известно, что я тяжело заболел! И потом у нас не случилось, кхм… ээм… совместимости.

– Ты столько примерялся, что даже я уже примирился. Мы с тобой всегда были двумя взаимоисключающими кастами. Хотя и циники – оба. – Стас поучительно поднял вверх указательный палец. – Но ты пропагандируешь любовь, а я – исключительно – секс.

– А что, это так заметно… что я пропагандирую любовь?

– Да, – подтвердил Стас. – Шила в мешке не утаишь. Бывают случаи, когда внутренняя борьба человека происходит у всех на глазах. Ты – такой случай. Сколько ни черти вокруг себя меловой круг, невидимее не станешь.

– Очень бледный пример, если хочешь знать мое мнение. Я вышел, вышел из круга. Но выхода уже не было.

– Ладно, старый, почему ты не пишешь? Почему ты просто убиваешь время?

– Это никому не нужно.

– Это надо тебе.

– Нет! – Я протянул ему сигарету, но он только махнул рукой.

– Тебе же так страшно, ты же так боишься! Поэтому надо, Сева, надо. Знаешь историю о полководце Помпее, который вез в Рим хлеб на корабле и пренебрег надвигающейся бурей? Помнишь, что он сказал? Navigare necesse est, vivere non est necesse! Понимаешь?! Да, я тоже без перевода не понимаю. Короче, он сказал: «Плыть необходимо, а жить – нет!»

– Ты теперь… ТАМ… читаешь философов? – Я был потрясен, но предпочел не очень это демонстрировать.

– Нет. Однажды мне надо было написать статью о призвании, и я полез за информацией, для красного словца. Вот нашел у Плутарха любопытное, как мне показалось. Но тогда статью о призвании пустили в печать – твою…

– Извини, я этого не помню…

– Только прикинь, – проигнорировал мои извинения Стас, – появится у тебя что-то, кроме «Сонного царства», и после твоей смерти в некрологах напишут: «Умер известный писатель, автор того-то и того-то», а комментаторы набегут и возмутятся: «Так уж и известный! Первый раз слышу!» А другие: «Как вам не стыдно! Оставьте при себе свое невежество!» А третьи пойдут и погуглят твои книжки. Ха-ха-ха! – Стас, как ребенок, засмеялся и хлопнул себя по коленям. – Купят последние экземпляры… Поставят на полки. Потом тоже умрут. Их дети сдадут твои романы в макулатуру. Но вдруг, вдруг, старый, им повезет, а? – твоим книгам, – и на них найдется свой Гантя, и спасет их от крыс и пресса, ха-ха-ха!..

Я почти поверил в то, что он никогда не умирал. Все эти его шуточки. Я был так рад его приходу, что снова прослезился.

– Знаешь, Стас, мне всегда казалось, что нет хуже проклятья, чем не дописать. Может, поэтому я ничего и не писал. Боялся начать и не дожить до финала.

В привычной для глаз темноте Стас усиленно зашуршал пустой упаковкой от молотого кофе, будто она могла наполниться усилием воли. Мы немного театрально замолчали, и я вспомнил это забытое чувство, как людям перестают быть нужны слова, если они знают друг друга долгое время.

– Я всегда хотел написать книгу, после которой никто не останется прежним, а люди хотят книгу с сюжетом, убийством и желательно о любви. Причем остаться прежними – это самое важное для них. Но разве можно остаться прежним… Мне нужно было писать другое и о другом! Но эта идея впилась в меня, как клещ! И я уже не могу другое, у меня не получается! Однако с этой книгой ничего не выходит тоже… Вот, допустим, возьмем такой сюжет: у главной героини умирает маленькая сестра. И я в растерянности! Как это описать? Ведь я не знаю, от чего она умерла… Неизлечимо заболела? Погибла в аварии? Выпала из окна? Разбилась на аттракционе? Отравилась лекарствами? Дикими ягодами? Ее укусил бешеный ежик? Черт!..

И ее отец, героини… что-то с ним случилось… Но что? Эта трагедия сломала его. Он спился? Ушел из дома к другой женщине? Покончил с собой от горя, вслед за младшенькой? Умер от инфаркта? И ее мать, где она сейчас? Откуда это узнать, как узнать? Я же не могу расспрашивать ее, не могу! А получается недостоверно!

– Кого расспрашивать? – Стас сосредоточенно смотрел на меня.

– Героиню… главную…

– Пф, ты же автор!

– Ты ничего не понимаешь.

Стас пожевал краешек пакета от кофе. Бестактно сплюнул на пол. Спросил:

– Сколько вы с ней не виделись?

– С кем?

– С твоей любовью всей жизни.

Я удивился тому, как он это сказал. Ни сарказма, ни иронии. После смерти в нем, оказывается, появилась какая-то нежность. Он даже показался мне одухотворенным.

– Года три до твоей смерти и после тоже ни разу. Вот и считай. Она осела в своих Кресах, как курица на насесте. По-прежнему живет с этим Героем, которого сочинила для своего жизненного романа, делая вид, что может с кем-то ужиться. Родила сына, ну это ты знаешь. Написала несколько книг. Время от времени ездит куда-нибудь на встречи с читателями. Я узнаю о ее жизни из соцсетей. Мы, конечно, поздравляем друг друга с днем рождения. И с Новым годом. Та ее книга, которую я жду, все еще не вышла. Я вообще не знаю, пишет ли она ее…

– Она знает?..

– О моем диагнозе лысых людей? Да, знает. Часть правды. Я вру, что у меня ремиссия… стойкая.

– Зачем?

– Чтобы она не вздумала приехать… Мне стыдно. За многое, и в основном за то, что я убил ее рыбок. Правда, откуда мне было знать, сколько сыпать этой сухой дряни из пакетика?.. Но больше всего я не хочу, чтоб она меня видела таким.

– Ладно, старый. Я пойду. Не бойся ничего. Ты слишком много думаешь. Лицемерно ли пить чай, если любишь кофе? Спать с Л., если влюблен в Г.? Так случается: кофе сейчас закончился, а Г. сейчас далеко, но всегда наступает пора, когда нужно отбросить сомнения, хотя бы потому, что тебе не приходится выбирать. Больше – не приходится. Время поджимает, – сказал Стас.

– Я и сам не в восторге от самого себя, если на то пошло. Думаешь, все образуется?

– О чем ты?

– Я – вообще.

Стас не ответил.

Я прижался лбом к прохладному стеклу, раскинув руки в стороны вдоль оконной рамы, и, слегка покачиваясь вперед-назад, попытался увидеть в темноте хоть что-нибудь, кроме собственного отражения.

– Если Он – есть, это вселяет и надежду, и священный ужас, – сказал лысый человек, вглядываясь в беспросветную тьму окна.