…невольно любовалась ее фигурой, перепоясанной фартуком, разглядывала гибкий, стройный силуэт, изучала ее, стоящую в зеве окна, как в большом зеркале, убежденную, что за ней никто не наблюдает, или позволяющую за собой наблюдать, неизвестно. Любовалась движениями ее рук – у мамы длинные волосы цвета печной золы, и в том, как она ловко собирала их, дважды связывая особым узлом в элегантную «куксу», было какое-то мягкое изящество, хрупкость, не свойственная другим – мамам ее подруг, ей самой. Мама спрятала прическу под хусткой и чему-то улыбнулась. Ей многое нужно успеть до вечерни. Дядя Янек принесет рыбы, если улов будет удачным.

Сегодня праздник Божьего Тела – наисвятейший сакрамент, таинство превращения вина и хлеба в тело Йезуса. Все знакомые соберутся в костеле. И бабушка приедет из соседней деревни с тетей и, наверное, привезет сукенку, которую обещала сшить для праздника Яна Купалы.

Тата окликнул кого-то из них, издали никогда не понятно, кого именно, только эхо: «раня, раня» – разрезало ватный воздух, остальное унеслось беззвучно. Он шел, еще невидимый, по травяному озеру, захватившему пейзаж до линии горизонта, и у ветра не хватало мочи донести его слова.

В чашечке дмухавца старательно копошился шмель в толстой шубе. Здесь, в саду, под дедушкиной вишней, которая почти не плодоносит, ее жизнь началась и продолжается девять лет, растет из года в год на комочках черной земли наравне с жирным пыреем.

Дедушкина вишня высокая и раскидистая, под ее ветвями они с Розкой, дочерью тети Мирры, играют в Царство Небесное.

– Нет никакого Царства Небесного, – иногда спорит Розка, – есть Эдемский сад.

– Нет никакого Царства Небесного, – сказала городская комиссия, нагрянувшая в апреле в школу и объявившая Пасхальный понедельник рабочим днем, – есть компартия ЛитБел!

Комиссия говорила что-то еще, но дети плохо понимали по-русски.

Конечно, есть, она подумала, и дедушка сейчас там. Она его смутно помнит, не помнит совсем. Память о нем безлична, ее заменяет воображение, сотканное из маминых рассказов о том, как дед ждал внучку, как радовался ее появлению, какие строил планы. Большой был человек, во всех смыслах. Дал ей имя, вызвавшее всеобщее удивление, не спускал с рук несколько первых месяцев, а потом слег и умер от старой травмы ноги, которая мучила его годами, пока не убила. И вот уже зять, этот странный Славка, который пришел примаком в его хату, теперь здесь хозяин. Всю семью потерял Славка в пожаре, как не принять. Ну и черт с ним, прости Господи, что крестится справа налево: без «Отче наш» за стол не садится, венчался в костеле и внучку по-божески крестил, решил тогда дедушка.

Теперь Славка – крепкий сорокалетний крестьянин-середняк, теперь им даже завидуют: вот ведь повезло Корсакувне, отхватила парня-сироту и горя не знает, и родственники не докучают, и сам не промах. Парень-не-промах крикнул:

– Франя! Граня! Сколько земляники я вам набрал!

Граня выбежала из Царства Небесного с ощущением абсолютного счастья. Бывают же такие хорошие дни.

– Позови-ка, детка, дядю, чтоб его холера, ни о чем не думает со своей рыбалкой! – звонко сказала мама.

Она застыла в прямоугольнике окна, как на образке, добродушно улыбаясь тате. Он поставил ягодное лукошко сразу на низкий подоконник и взял ее ладони в свои. Граня замешкалась, засмотревшись на этих двоих: поцелуются или не поцелуются? Нет, только прижались друг к дружке лбами, как телята, – смешные…

Граня вприпрыжку понеслась на озеро, по тропинке, ведущей среди взлохмаченных холмов, выбеленной вспышками солнечного света, мелкие камешки знакомо захватали босые ноги, мошкара вилась столбом, предвещая хорошую погоду. Вдали, беспечно расхаживая по лугу, паслись козы. На развилке, возле каплички с фигурой Йезуса, стояла повозка с вороной лошадью, и желтая солнечная дымка стирала обличья людей в армейской форме, сонно топтавшихся около. Граня приостановилась, прищурилась, узнала среди них пана Адама Раева. Не побежала снова, но пошла смелее. Он тоже узнал ее, приветливо махнул рукой и улыбнулся.

– Где сейчас твой дядя Янечек, Гражинка? Нам срочно нужно его повидать.

Граня была робкой. Разговаривать не любила. Людей предпочитала сторониться. Только дядю Янека и любила. Конечно, родителей тоже, но дядю Янека в глубине души немножечко больше, потому что родители немножечко больше, чем ее, любили свою любовь друг к другу, а дядя Янек, так и оставшийся «кавалером», мечтатель и романтик, не сумевший найти себе пару, был совсем как она, был во всем ее и за нее.

– Где сейчас твой дядя? – повторил Адам Раев уже нервно, без тени улыбки.

Граня ответила, что на озере и она как раз идет за ним. Сегодня Божье Тело, добавила Граня, и Адам Раев поморщился. Он давно не ходил в костел и не верил в Бога, это было известно даже Гражине. Адам Раев попросил позвать дядю Янека поскорее, по срочному делу, и потерял к девочке интерес, что-то быстро начав объяснять троим насупленным угрюмцам, своим сотоварищам. Они выглядели нервными и озадаченными одновременно.

На сухом ясене, через дорогу от каплички, возмущенно закаркала ворона. Конь, невозмутимо жевавший траву и до сих пор довольно равнодушно наблюдавший за Гражиной коричневым глазом, вдруг нетерпеливо застучал копытами.

– Ну, ну, Сивый! Потише, – сказал ему один из недовольных мужчин.

Девочка подумала, что конь, должно быть, мечтает освободиться от упряжи, от телеги, в которую его, беднягу, запрягают изо дня в день, потом заметила на этой телеге карабины, лежащие рядком в сене, точно змеи – черно-серые и опасные. У дяди Янека тоже был такой. И он тоже прятал его в сене. Но не в телеге, а в сарае. Угрюмый мужчина похлопывал Сивого по крупу, пока тот, присмирев, не успокоился. Поведя мордой, конь смотрел глазами каторжника на Гражину или на луг за ее спиной, где было много травы и вольной воли, а Гражина смотрела на Сивого, долго, пока не поняла, что все еще стоит на месте.

Адам Раев тоже что-то понял. Взглянул на Гражину иначе, как-то по-новому. Будто только что увидел. Вытащил из кармана несколько бумажек, протянул ей одну. Желто-коричневую, тонкую.

1 рубль, прочитала Гражина. На бумажке было написано что-то еще, но Граня плохо разбирала русский алфавит. Ей вдруг стало весело. Она слышала от взрослых, что ввели расчетные знаки, и они уже были в ходу, но дядя Янек говорил, что эти «мотыльки» ничего не стоят, а деньги у них другие – польские марки. Вот бы показать ему этот рубль! Только нельзя брать деньги у посторонних…

Где-то в предместье затявкала собака. Йезус в капличке задумчиво смотрел куда-то ввысь. Один из угрюмцев сплюнул, другой задымил махоркой. Лицо пана Адама снова просияло в улыбке. Он вообще был симпатичный, еще очень молодой и с элегантными манерами. И не такой уж посторонний.

Гражина взяла бумажку.

– Беги же! – сказал Адам Раев.

И Граня побежала. Радость плескалась в ней маленькой рыбешкой, она несла ее дяде Янеку и его большому улову вместе с расчетным билетом: один рубль. Бывают же такие хорошие дни.

Когда из редких кустиков у перелеска вынырнул длинный, как жердь, пан Зорах, она тоненько взвизгнула от неожиданности.

– Тсс, Граня… – свистящим шепотом сказал пан Зорах. – Скажи Янке, пусть бежит к нам со всех ног, но только берегом, не по дороге! Важное дело! И очень срочное!

Граня кивнула и подумала, до чего странно, что дядя так срочно понадобился всем: и маме, и пану Адаму, и пану Зораху. Последний был отцом Розки, владельцем лавки на рынке в местечке, жил с семьей на краю села, и Граня часто ходила к ним с дядей в гости: у них бывали какие-нибудь интересные диковины, которые хотелось долго разглядывать. И Розкина мама, пани Мирра, ее часто чем-нибудь угощала.

Было любопытно, как дядя решит, чье дело более важное и срочное. Но мама уж точно рассердится больше всех, потому что хочет, чтобы он не только успел пообедать, но и непременно переодел кашулю и надел праздничную камизельку в костел.

Однако дядя Янек маму не испугался. Продолжал стоять по пояс в воде возле зарослей камыша и после Граниного подробного доклада велел возвращаться домой и передать, что задержится. Сказал, что придет сразу к нешпорам[2] и чтобы девочка захватила с собой его боты.

До костела дядя всегда доходил босой и обувался только на загуменье. Гране, напротив, нравилось обувать свои пантофельки при выходе из дома, чтобы идти и по дороге представлять себя важной панной. Пантофельки ей купили к первому причастию в модной еврейской краме, и, к сожалению, они уже были ей немного маловаты.

– Гляди, что у меня есть! – крикнула Граня с берега, размахивая рублем. – Я не хочу домой. Мама будет сердиться, что ты не пришел. Можно я пойду с тобой?

– Нет, Гражина, беги! Отнеси домой рыбу.

Она взяла корзину, в которой серебрился десяток некрупной плотвы, красноперка и парочка карасей. Негусто. Длинных скользких вьюнов дядя умеет ловить под камнями руками, даже без бучи. Но было слишком душно, рыба прячется в прохладных местах в такие дни, как этот. Если соберется дождь, то завтра дело пойдет лучше.

Граня шла, волоча корзину по земле, – видно, дядя тоже рассчитывал на другой улов, если взял самую большую. Не задумываясь, она свернула к каменистому склону, где широкой лентой алели пушистые маки в тонких красных сорочках. Нужно собрать два букета: домой и для каплички. Мама говорила, что боженьку на росстаньках при дороге поставили давно, еще в ее детстве. Черт привиделся в этом месте какому-то путнику, тот так испугался, что своим криком переполошил две деревни. Тогда решено было поставить там капличку, чтоб нечистая и носу не казала в их места. Гране нравилось украшать статую Йезуса на развилке, нравилось, что люди, проезжая и крестясь, чаще улыбались благодаря ее цветам.

Бредя по траве, которую бог весть когда засыпало снегом тополиного пуха, она брезгливо поджимала пальцы, наступая на горячие кротовины, с напряженным вниманием приглядывалась ко всему, что попадалось под ноги.

Маки немного покачивались на своих длинных ножках, даже в такую безветренную погоду. Сложно поддавались изящные стебли грязным Граниным пальчикам, но у нее был большой опыт. Она ловко срывала цветы, выделяющие белый млечный сок, осторожно складывала их в яркий сноп, под которым притаился рубль. Маки ядовиты для скота и вредны для сена. Они созданы просто для красоты, как многое в этом мире. Позже начнутся ромашки и васильки в жите, дядя Янек каждый год собирает их для племянницы охапками. Они плетут венки друг другу и расхаживают так по округе.

Сорвав почти все цветы, Гражина немного понаблюдала за кузнечиком, который вел свою прыгучую жизнь на склоне и, казалось, время от времени в ответ тоже заинтересованно косился на девочку, за стрекозой, которую хотелось разглядеть получше, но она не давалась в руки, потом собрала все свои богатства – букет, рубль, корзину с рыбой – и только тогда заметила, как стремительно начало темнеть небо, становясь невыразимого оттенка синего цвета, подобного цвету сутаны, в которую иногда облачался ксендз. Густой молочный воздух закипал под невидимым солнцем – где-то вдали назревала буря.

Она лишь успела подумать, что воды у статуи Йезуса, скорее всего, нет и букет долго не простоит, а потому надо бы сначала сходить домой, когда на дороге рядом с капличкой поднялся непонятный шум. В животе у Грани появилось то сосущее чувство, какое бывает при сходе в подпол, когда не знаешь, встретишь сегодня крысу или она ушла хозяйничать в другое место, и ноги вдруг стали непослушными, но Граня все равно пошла не домой, а навстречу людям и их непонятным движениям, щурясь и пытаясь разглядеть издали, действительно ли это ее дядя стоит рядом с телегой, лошадью и теми странными угрюмцами в армейской форме во главе с паном Адамом, действительно ли это стоит он или какой-то другой, похожий крестьянин с такими же черными как смоль волосами, такой же длинной запачканной кашуле навыпуск, которая скрывает его подвернутые до колен штаны, скрывает, потому что этот крестьянин, этот мужчина, этот человек, который похож на дядю, стоит на коленях, вполоборота, за спиной пана Раева.

– Дядя пошел к пану Зораху, а у этого нет брыля, дядя никогда с ним не расстается, он пошел берегом, к пану Зораху… – сказала Гражина вслух и, бросив корзину с рыбой, заметно тяготившую ее, бегом побежала к капличке, чтоб разглядеть получше лицо этого человека, ускользающее, как стрекозиное крылышко, расплывающееся, как кузнечиковый глазок.

– Что ж ты не убег, «зеленый»?! – вдруг закричал пан Адам.

Гражина вздрогнула, остановилась и присела.

– Мог прятаться дальше по кустам со своей контрреволюцией! Где остальные из легиона?

Мужчина на коленях поднял голову и ничего не ответил. Он смотрел на пана Адама, Йезус из каплички смотрела на пана Адама, трое угрюмцев смотрели на пана Адама. Граня смотрела на пана Адама. Серебристый карабиновый змей в его руках ожил и издал страшный звук, эхом отозвавшись в раскаленном воздухе. Мужчина на коленях содрогнулся всем телом, но не отвел глаз и не упал, а только прижал руку к груди.

Трое угрюмцев погрузились в телегу и подстегнули Сивого, мужчину на коленях на мгновение закрыла спина пана Адама – видно было, что он умеет работать и руками, не только просиживать штаны в карном отделе, как любил шутить тата, – пан Адам запрыгнул в телегу последним, и конь, понурив голову, поплелся по проселочной дороге.

Прошло несколько минут, а может, вечность. Нужно было что-то сделать, но Гражина только смотрела и смотрела на лежащего человека, смотрела и смотрела, словно надеясь, что он вот-вот поднимется и как ни в чем не бывало уйдет оттуда. Он не шевелился слишком долго. Пришлось встать и на плохо слушающихся ногах дойти самой до дяди Янека. Рухнув рядом с ним вместе с букетом маков, Гражина попыталась его растормошить.

– Так не бывает! Пойдем домой, ну пойдем, – шептала она, – скоро нешпоры, ты еще не переоделся, мама наругает.

Слезы посыпались горохом, как неслучившийся дождь, в то время как небо снова разъяснилось и ослепило ее жаркими лучами – буря прошла стороной. Граня оставила все свои попытки, только не переставая гладила взъерошенные волосы Янека, изумленно оглядываясь по сторонам: как мог столь быстро измениться обычный, привычный мир? Пчела сосредоточенно кружила у мертвых цветов в ногах дяди, скомканная коричневая бумажка, о которой Граня успела забыть, укоризненно выглядывала из ощетинившихся маковых стеблей. Гражина с горечью разглядывала этот букет, который с такой любовью собирала, эту бумажку, изгнавшую ее из рая. Потом вытащила ее и ожесточенно разорвала на мелкие кусочки.

– Это все из-за меня, да? Это все из-за меня? – спросила она у статуи в капличке.

Йезус, по обыкновению, промолчал, глядя куда-то ввысь…