Прошел год и один день – после.

И наступил тот день, когда те, кто ставит елки, начинают с тоской поглядывать на них, понимая, что не сегодня-завтра придется бороться с хвоей – живой или искусственной, снимать украшения, тратить нервы и время на уборку. Восьмой день года, когда люди, опухнув от салатов, обещают себе сесть на диету с понедельника и начать ходить в спортзал (в этом году непременно). Первый день после Рождества. Воскресенье.

С утра стало известно, что Китай впервые с 2020-го отменил карантин и что умер хороший человек, известный автор «Неизвестности». Через год и один день после… моего друга. Слово «смерть» смердит зловонием. Как ни глупо и ни суеверно, я стараюсь не произносить его.

Каждый год я кичился тем, что не привередлив и мне хватает елки на Октябрьской площади и в гостях. Если я бывал в такие дни в гостях. Но сейчас, во времена апокалипсиса, многие перестали праздновать. Как хорошо, что гирлянда на окне украшает мою жизнь ежедневно и ежегодно. Ничего не нужно придумывать.

После завтрака с рюмкой водки я решил снова прилечь, задремал, проснулся взвинченный тяжелым сном, где фигурировал Стас, печальный и голодный, – он протягивал мне руку, звал выпить в какое-то пафосное место, я отказывался, сославшись на то, что меня ждет мама, что я не хочу ее расстраивать. Во сне я вдруг стал юным и несвободным от моральных принципов домочадцев. Пробуждение показало, что эта несвобода тяготила меня сильнее, чем явление Стаса.

Когда затренькал домофон, я мысленно составлял список желанных продуктов.

Хотелось чего-то нетривиального. Зеленого горошка (без оливье), креветок (без пасты), какой-нибудь снобской ерунды. Еле-еле доплетясь до трубки, я нажал на кнопку, даже не обеспокоившись тем, кто это может быть: к неблагополучным соседям кто-то вечно таскался днем и ночью.

Но почти сразу, не успел я опомниться, последовал звонок в дверь. Я с сомнением провел по груди, то есть по синей футболке, на которую умудрился посадить пятно (но не переодеваться же), заглянул в глазок, открыл дверь, неловко замешкался, впуская ее в квартиру. Кажется, даже покраснел от неожиданности.

– Привет, я так и думала, что застану тебя дома, – сказала Лариса, передавая из рук в руки тяжелые звякающие пакеты. – Извини, что без звонка. Я решила, будь что будет, если ты дома, значит, судьба… Отнеси это на кухню.

Не то чтобы мы с Ларисой были очень близки, поэтому я удивился. Мы и так не часто общались, а за прошедший год – вообще ни разу. Но я покорно проследовал на свою кухню. Вот тебе и зеленый горошек с креветками.

Лариса немедленно сняла сапоги и пуховик, уверенно прошла в ванную, чтобы помыть руки. Я задумался: висят мои трусы на трубе или нет? Хоть бы нет.

Трусы висели.

Я быстро и предупредительно подал ей полотенце.

– А мне как раз снился Стас, – ляпнул я. И тут же испугался.

– Значит, сон в руку. Вот и помянем, – спокойно ответила Лариса. – В Рождество ни к кому не навяжешься со своим одиночеством, а сегодня… Сегодня я подумала о тебе, и все сложилось.

Она энергично принялась хозяйничать. Захлопала дверцами шкафчиков. Чувствовала себя так же уверенно, как всегда здесь себя чувствовал ее муж. Достала две мелкие тарелки, два блюдца, спросила, где рюмки. Выудила контейнеры со вчерашними салатами. На первый взгляд одним из них был оливье, в другом – среди вялых, замасленных листьев неизвестного вида – плавали креветки. Материализовались разные готовые бутерброды. Баночка селедки с симпатичной наклейкой. Даже хлеб. Нарезка колбасы расположилась на блюдце. Водка и несколько бутылок пива – во главе стола.

Невпопад подумалось, что было бы неплохо написать роман о еде. Каждая глава – литературное застолье, где герои так или иначе сидят за трапезой: в гостиных, залах, столовых, кухнях – и едят или собираются есть.

Я следил за манипуляциями Ларисы рассеянно. Как недееспособный. Вдруг почувствовал, что вымотан до предела наступившим годом. Пить сегодня (не считая утренней рюмки) я не собирался. О чем и сообщил Ларисе. Получилось довольно категорично. Она вдруг свернула всю свою деятельность, изменилась в лице, опустилась на табуретку и заплакала. Слезы закапали на ее брюки, как мелкий дождь. Только этого не хватало.

Я не знал, чем ее успокоить, и тяготился происходящим, точно затянувшимся сном. Жалко и неуклюже попытался похлопать ее по плечу, она перехватила мою ладонь, с силой сжимая пальцы обеими руками, и сказала то, от чего я очумел и ошалел.

Так не бывает.

Собравшись с силами, я как можно увереннее и беззаботнее начал заверять ее, что все будет хорошо.

– Давай займемся сексом, – повторила она неверным, дрожащим голосом. – Я не знаю, как это правильно говорится! – Она окончательно разрыдалась. – Трахни меня? Возьми меня?

Я отдернул руку, как ужаленный. Бездумно устремился к холодильнику, на котором держу плеер вместе с колонкой.

Дэвид Бервальд вкрадчиво сообщил:

Hi, ho, nobody home

– У меня год никого не было! – вторила Лариса. – И я постоянно думаю, как он мог, сукин сын!

Yet I will be merry

Хищными, остро-красными ноготками со знанием дела она свернула пробку с резьбы и налила себе рюмку. Залпом опрокинула ее и даже не содрогнулась.

Я стоял у холодильника, как парализованный. Стас действительно был сукиным сыном. Хотя бы потому, что мне приходилось прикрывать его задницу даже после его… ухода.

Я посмотрел на зареванную, краснолицую Ларису. Медные волосы, тщательно закрашенная седина. Сколько ей? Они были ровесниками. Сорок четыре – сорок пять. У нее еще мог кто-нибудь появиться при желании. Непонятно, почему она выбрала меня.

– Я ездила к гадалке, на Ангарскую…

Love nor, hope nor, honor have I none

Я прервал Бервальда. Хотя с большим удовольствием выключил бы Ларису.

– …даже несколько, почему-то именно в этом районе, но по отзывам людей, которым доверяю, выбрала лучшую, все сбывается, все-все, что она говорит, ну и потом, я же не дура, можно же проверить на каких-то вещах из прошлого… Так вот она разложила карты и рассказала мне… Что Стас изменял мне давно, го-да-ми! – Лариса снова зарыдала, растягивая слова. – И хотел на ней жениться!

– На ком? – неуместно спросил я.

– Ну, на той… сучке… – Лариса перешла на шепот, точно ей не хватало воздуха, – на которой умер…

Что я мог сказать… Двадцать лет Стас был женат на Ларисе, двадцать лет изменял ей, это были разные девушки, и жениться снова он точно ни на ком не собирался. Но это вряд ли успокоило бы Ларису.

– Она все видит по картам, как по писаному! И немного по воде. Воду она, кстати, заговаривает очень хорошо. От разных болезней, порчи, приворота… Так вот. Сказала: Стас собирался уходить от меня. Маялся. Вот сердце и не выдержало. Но, по-моему, – Лариса сморщилась, и из носа у нее потек дополнительный ручеек, – по-моему, нечего было трахаться в Рождество! Грех такой! Бог его наказал, вот он и помер на этой бабе! Я год, понимаешь, год ношу это в себе! С кем о таком поговоришь? – ведь не с кем! Совершенно! А теперь, после этой гадалки, мне еще хуже стало, понимаешь? Мне не то болит, что она его залюбила до смерти, а то, что он хотел уйти и молчал, молчал!!!

– Ну с чего ты решила, что он хотел уйти… – устало сказал я. Тысячу раз за истекший год я благодарил Судьбу за то, что этот прощальный фортель Стас выкинул не в моей квартире.

– Ты меня слушаешь? Ты не слушаешь! Гадалка все рассказала! Как по писаному.

Тысячу раз за истекший год я отгонял мысли о Стасе, как ос от варенья. Я и не подозревал, что Лариса, ходячая добродетель с медными завитками волос и потухшим взором, мамочка двух ангелочков, как написано в ее соцсетях, такая зачумленная. Гадалки какие-то…

Я бы тоже загулял.

– А если начистоту? – вдруг разозлился я. Мне стало невмоготу ее присутствие. И ситуация в целом. – Неужели ты не подозревала, что он гуляет?

Она шумно потянула носом и уставилась на меня глазами, полными кривых, дрожащих линз.

– Что, прям никогда не подозревала? – наступал я.

– Никогда? – переспросила Лариса. – Не знаю… – Она снова взялась за рюмку, пролив водку и слезы из широко распахнутых, изумленных глаз на скатерть. Задумалась. Я неприязненно подумал, что избавиться от жены друга будет не так-то просто. – Не знаю… Был один случай. Мы лечились. Он принес заразу, точнее, у меня нашли заразу, и так все всплыло… Но он божился, присягал всем святым, что заразился в бане! У Леши. Всем же известно, какой Леша кобель. И вот в бане у него Стас и заразился…

Она снова выпила и снова не закусила.

Я решил больше не встревать. Не развенчивать иллюзий о покойнике. Словом, крепиться изо всех сил.

– А почему ты спросил? Тебе что-то известно? – Лариса вдруг одним махом сняла пуловер и осталась в крошечной майке с тонкими лямками. – Жарко у тебя. Хорошо топят, не то что у нас. Так что ты знаешь? Колись.

– Я ничего не знаю. – Ее нежданное неглиже смутило меня еще сильнее. – Лариса, думаю, тебе лучше поехать домой. Я вызову такси, ты отдохнешь, завтра на работу. Детям в школу.

– Каникулы закончились, да, – трезво рассудила Лариса. – Они не дети, а небольшие, уже вонючие пони… Их пубертат сводит меня с ума.

– Ты нужна им, – сентиментально заключил я.

Меньше всего на свете меня интересовали ее дети. И дети вообще. Зато меня интересовало мое личное пространство. Все же Стас с Ларисой были два сапога пара. Им обоим не было равных в нарушении границ и покоя, а я ведь не жаждал бури.

– Им нужна не я, а компьютерные стрелялки и ведро еды. Выпей со мной, пожалуйста…

Я сдался, обновил ее рюмку, налил себе. Положил на тарелку бутерброд с колбасой.

– И вот она сказала, что нужно просто переспать с другим. Как бы клин клином.

– Кто кому сказал? – Я успел забыть, а тем временем тема гадалки еще не исчерпала себя.

– Ты считаешь, что я развратная? Но она тебя описала, тебя, понимаешь? Сказала, что, мол, и ходить никуда далеко не надо, что он (ну ты то есть) рядом: среднего роста, темноволосый, лысеющий, чуть постарше.

Эпитет «лысеющий» задел меня за живое. Я безотчетно провел рукой по волосам.

– Под это описание подойдут многие, – дипломатично констатировал я.

Она положила руку мне на колено. Я конвульсивно вздрогнул, чего она не могла не заметить. Но, видимо, расценила это как-то по-своему.

– Ты считаешь меня омерзительной, я понимаю. Давай выпьем в знак примирения?

– Да мы вроде не ссорились, – сказал я и взялся за бутерброд.

В этот момент она прыгнула мне на колени и жадно поцеловала. Между делом я отметил, что под майкой у нее нет лифчика.

– Что ты обо мне думаешь все-таки? – спросила она, прикрыв глаза.

– Давай выпьем, – предложил уже я для разнообразия.

– Я тебя понимаю, я тоже не могу без любви. – Она вернулась на свою табуретку и принялась катать по столу хлебный мякиш. – Но тебя я могла бы полюбить… Я много думала о тебе и раньше. Живя со Стасом. Ведь я читала твою книгу. Стас издевался над тобой, а по-моему, ты – гений.

– Стас издевался? – неосторожно переспросил я.

Она засмеялась. Испарина выступила на ее красном, заплаканном лице. Морщинки в углах глаз расходились веером, как рыбьи хвостики.

– Ну конечно! Он постоянно говорил, что ты выстебываешься, что возомнил себя творцом мирового уровня, надев все лучшее сразу в одной сомнительной книжке. Но я не считаю ее сомнительной, правда! Я всегда считала, что ты – незаурядная личность. И твой роман этому подтверждение…

Я машинально влил в себя рюмку водки, чувствуя, как болезненно сжимается мое сердце. За жизнь я собрал комбо неудачника. Оказывается, даже лучший друг считал меня ничтожеством. Но, во-первых, лихорадочно думал я, ей ничего не стоит соврать, чтоб выставить Стаса не в лучшем свете и таким образом отомстить собственному неверному, пусть и покойному мужу, а во-вторых, что я вообще о ней знаю?

– …знал, что ты снова что-то пишешь, но смеялся, что если даже у тебя получится дописать, то кишка тонка напечатать.

Улисс приплелся из комнаты попрошайничать. За последнее время он заметно сдал и плохо слышал. Но по-прежнему был не прочь полакомиться с общего, человеческого стола. Ни он, ни я так и не стали адептами здорового питания и собачьего корма из рекламы. Я отдал ему колбасу со своего бутерброда. Он аккуратно проглотил ее, неодобрительно глянул на Ларису и удалился.

– Но я в тебя верю. У тебя все получится. И та твоя книга – я ее прочитала, будто сотню прочитала, будто всю жизнь только и делала, что читала, а не подтирала носы, парилась на кухне, бегала на работу от звонка до звонка, будто только читала и читала сотни книг, а не одну твою. Только вот пересказать ее нельзя. Если бы спросили: о чем? – я ничего не помню. Помню только, что мне было хорошо. И теперь, я вот подумала, ты бы мог написать обо мне… Если тебе вдруг нужна муза, я разрешаю. А я могла бы помогать тебе… И постирать… – Она кокетливо провела ладонью по своему бюсту в топе, я безотчетно посмотрел на свою грудь с пятном посреди майки. – И приготовить…

– Спасибо, я польщен.

– Я тебе противна, да? Из-за Стаса?

– Лариса, ну мы взрослые люди, ну. Это так не делается.

Она налила себе еще. Снова сморщила лицо и закапала слезами.

– Все хорошо. Ты мне безразличен. Уже прошло. Все хорошо, – сказала Лариса.

Я обреченно подумал, что парадное постельное белье у меня как раз в стирке.