– Кажуць, заўсёды халодна, калi зацвiтае вiшня? – Пан Янчевский запыхтел самокруткой прямо на новорожденные лепесточки. Одобрительно вглядывался своими старческими глазами в соцветия, слегка подрагивающие от легкого ветра. – Хараша…

– На габрэйскiя кучкi спакон вякоў замаразкi. – Пан Корсак поднял мелкий камушек и бросил им в вездесущих галок, которые бродили по двору, как податные чиновники, заявляющие свои права на чужое добро. – Але ж вясна прыйшла, нi адна халера яе не возьме.

– Здаецца, было больш цвятоў, кветак гэтых раней?

Хозяин вишни и его сосед стояли за прохудившейся изгородью, окружающей двор, и смотрели на деревце, как на дело государственной важности. Как на куклу из вертепа, которую после представления батлеечник закинет в свой потрескавшийся, облупленный чемодан и увезет в другую вёску.

– Здаецца, што і певень смяецца.

Пан Корсак оскорбился за свое деревце, но виду не подал, не хватало еще унижаться. У него было вещественное доказательство наступившей Весны, у старика – только засыпанный валежником на растопку лужок перед сараем.

В апреле ударили сильные морозы, а слухи о наступающем недороде ходили с начала года. Зима была суровой и малоснежной всюду, но у них не такой безжалостной, как на юге. Сын местечкового писаря Раева, слушатель Воронежской учительской семинарии, регулярно докладывал в письмах младшей дочери пана Янчевского о проблемах с продовольствием, нехватке хлеба, вспышке тифа и, по слухам, высокой смертности. Молодые люди были просватаны, давно женихались и всё ждали подходящего случая, чтобы обручиться. Пан Корсак втайне сочувствовал старику: не желал бы он, чтоб его дочери изменили веру, какими бы учеными ни были их мужья.

– Абышто вясна, абышто сёлета! Цi ўрадзiцца што, о-хо-хо? – сказал пан Янчевский.

– Нагаво́рваеш! Гэтакса́мака, як летась. Азiмыя, можа, i прапалi, а ярына яшчэ падымецца!

Словно в подтверждение его слов, солнце выкатилось из большого белого облака и застыло в сияющем превосходстве. Показывало крестьянам: кто на свете всех румяней и белее, как зеркальце в сказке, которую по вечерам рассказывала Францишка. Дочь довольно бегло умела по-русски. Читать по-польски в школе запрещали. И в кого она такая пошла?

Пан Корсак прищурился, посмотрел на небо и все равно выбрал свою вишенку. Даже солнце не сравнится с ней.

– Пан Бог даст, падымецца, – вздохнул старик Янчевский. – А што ты, не рашыўся адкупiць у Жарскiх яшчэ пару моргаў зямлi? Расхаварывал с iмi?

– Няма пра што гаварыць. У мяне запасы зярна ёсць, з голаду не памрэм. – Пан Корсак досадливо поджал губы, не желая продолжать неприятный разговор.

Идеальные лепестки вишни напомнили ему белые кремовые пирожные на витрине кондитерской в Вильне. Мальчишкой он вместе с отцом побывал в сказке. В огромном городе с Ратушной площадью, полном узких, извилистых улочек, домов, покрытых красной черепицей, магнатских дворов, величественных костелов и головокружительно прекрасных старинных зданий. Отцу нужно было разрешить какие-то административные дела. Только спустя неделю он узнал, как много они, оказывается, пропустили: в тот день в Вильню впервые прибыл поезд из Петербурга. Отец умер через четыре года. Поезд пан Корсак так и не увидел. В Вильне больше не бывал. Осталась лишь память о белоснежных пирожных на витрине и калейдоскоп красных черепичных крыш, который тридцать лет снится ему по ночам.

– У Жарскiх пахатнай зямлi многа, – сказал старый Янчевский.

– Ды аддаюць яны самую худую.

Земля, конечно, была бы не лишняя, но и копейки лишней тоже нет. Мало ли зачем деньги понадобятся. Вот хотя бы хату немного подновить, чуть что – трещит. Низ дома прогнил и стал трухлявый, он сам может заменить старые венцы, но хорошие балки даром под ногами не валяются. Да и разрушения хлева мозолили глаза. Зиму он пережил, но в нескольких местах беспомощно обнажились стропила крыши, и, когда бесновался ветер, стреха норовила обвалиться на все их нехитрое хозяйство.

– А што скацiна твая, хварэе? – продолжал старый Янчевский.

Одна из двух коров не поднималась уже третьи сутки. Может, и на новую корову придется тратиться.

– А Жарскiя ў нядзелю ежжалi на рынак, купiлi такую спрытную цёлачку, вот жаж шанцуе iм!

Пан Корсак не ответил. Смотрел на Францишку, которая шла, согнувшись в три погибели, неся ведра с водой: сразу два полных ведра несла его дочь, худенькая, как веточка, такие ручки тоненькие… велел же по одному.

– Янэк дзе? – крикнул он ей. – Чаму гэта ты адна нясеш?

Францишка поставила ведра у сбитой, выщербленной ступеньки крыльца, потерла руки там, где розовым отпечатались дужки на линиях ее ладоней: прошлым летом цыгане шли через их деревню, одна черноволосая, красивая долго ела Францишку взглядом, потом взяла за руку и читала по ней, как по книге, что счастливая будет Францишка и жить будет много веков, не лет, а много столетий жить будешь, сказала. Францишка поначалу испугалась, потом обрадовалась, потом снова испугалась: разве можно жить столетиями? И Мирра, ее подруга, тоже подала цыганке свою ладошку, только цыганка на нее и не взглянула, сказала: радуйся жизни сейчас – и ушла куда-то вместе со своим народом.

Франя подбежала к мужчинам, поздоровалась со старым Янчевским. Пан Корсак отметил наклон ее головы, пробежавшую улыбку, сияние глаз, разглядывающих соцветия. Францишка по-кошачьи тянула носом, точь-в-точь как Муха, пытаясь уловить запах вишневого цвета. У него, действительно, немного есть запах.

– Не насiла б ты два вядры, дзе Янэк?

– Да куда ему, сил на целое нет, а и полведра не принесет, как в сите, все расплескает! Я сбегаю к Славке ненадолго, а потом мамусе стирать помогу.

Останется ли у Франи этот чудесный румянец, появятся ли у Янека силы, сможет ли жена и дальше кормить грудью младшую, если одну корову придется продать, если деньги все-таки пустить на землю, выкупить еще один участок… а если неурожай? Стоит ли это все невозделанного клочка земли?

– Я сам прынясу вады мацеры, а гэту знясi да кароўніка.

Пан Корсак удрученно посмотрел на старика Янчевского. Как от него отвязаться?

Но тот и сам спохватился, решительно попрощался, поплелся к калитке, поводя головой и озираясь по сторонам, как грач. Пан Корсак еще раз окинул взглядом вишню, словно желал запомнить ее такой, точно завтра ее уже здесь не будет, и, немного прихрамывая, пошел к дому. Лодыжка ныла несколько недель, с тех пор как он хватил по ней бороной. Францишка козой поскакала следом.

– Што гэта ты ўсё да гэтага Слаўкі лётаеш? Чаго ў iх там харошага?

– У них… Все хорошее! – сказала Франя и засмеялась.

– Качар курыцы не пара…

– Да что ты, тата, я не одна, я с Миррой пойду. Там Лапа щенят принесла, знаешь какие забавные?

Франя всем сердцем любила собак и хотела щенка себе. Но отец говорил, сторожить у нас нечего, только лишний рот.

А ей и не надо, чтоб сторожить. Она назвала бы собаку Быстрым, и они носились бы по лугам друг за дружкой.

А еще сегодня третье мая, у Славки – именины, хотела сказать. Как хорошо, что его семья приехала к ним в деревню, хотела сказать. Но не сказала.