Когда-то же закончится зима. Когда-то же все так, как прежде, станет.

Миколай отпустил извозчика на Вяхиревской. Повел плечами, поднял воротник. Ветер лез под полы тулупа, как бездомная собака. Топь колеи околела на морозе. Зато сухие будут сапоги.

Вид Покровского собора действовал успокоительно. Плыли облака комьями, будто белье в тазу у Аксиньи. В двух местах на небе было вымазано ваксой. Через дорогу шел толстощекий семинарист Овечкин. Миколай не признался ему, а отвернулся. Они вместе посещали народнический кружок. Овечкин ходил ради сухарей и наедал ряху. Никаких революционно-демократических идей и соображений у него не было.

Собор затрезвонил к литургии. Миколай, который приехал к ней нарочно, поогляделся. Чернели колодцами прихваченные морозом лужи. Груды снега лежали на обочинах, удручая своим видом. Высокомерно расхаживала ворона, как половой в трактире. Никто знакомый больше не шатался. Шла навстречу одна унылая баба в худом полушубке, переваливалась гусыней, тяготясь корпуленцией.

Дыхание клубилось сизым. Усы мокли, подбородок леденел. Миколай поторопился. Нужно причаститься на сплошной седмице.

Промеж серых туч вяло блеснуло плоское солнце. Пыльные лучи целились в купол собора. Хорошее предзнаменование. Он исповедуется и попросит для Машеньки здоровья. Бог не оставит милостью. Кашель – не болезнь, наладится. Не верилось, что может быть хуже.

Машенька стала перед глазами прежняя, красивая и веселая. С пшеничной косой, нежной улыбкой, в синем платье в цвет глаз.

На языке вертелось из романса:

Сердце Миколая вдруг сжалось. Невнятные, но тревожные чувства зашевелились внутри. Вот он кончит семинарию, они поженятся и уедут к нему на родину. Своекоштные учащиеся свободны служить, где пожелают. О да. Прочь, прочь из этого большого города.

Неспокойно подумалось: сможет он их обоих содержать? Вот бы выиграть по внутреннему пятипроцентному займу кругленькую сумму, ведь бывают же счастливчики.

В памяти живо вставал образ папенькиного дома, прикорнувшего в закоулке родного местечка. Браславъ создал свои улочки неровными, как моллюск загогулины на раковине. Ничего, весьма приличный домик у папеньки. А устанут жить с ним, среди загогулин, думал Миколай, оставляя в снегу хрусткие следы в направлении собора, можно будет уехать в Динабург, там жалованье побольше. Или напротив – в деревню. Все сгодится. Хотя в деревню…

Нищие просили милостыню на одной ноте, с блаженным придыханием. Их не убывало, их тиф и голод не брали.

Миколай сказал одной женщине: «Бог поможет!» – и вспомнил, как дома в ответ говорили: «Казаў Бог, каб ты памог!»

Устыдясь малодушества, обернулся, сунул монету, не глядя достоинства. К нему бросились остальные, он вжал плечи и решительно протиснулся в храм.

Жарко горело паникадило, освещая мятые лица. Миколай трижды поклонился в пояс. Потом начал вспоминать грехи и жевать свою неоконченную мысль. Не смогут поехать в деревню! Старый Янчевский со своей дочкой житья не дадут. Надо было не писать Ванде и кануть. Но не писать Миколай не мог, этот старый черт Янчевский пошел бы к папеньке узнавать о нем новости.

Вот так драма: погуляли два лета, поцеловались несколько раз, а они надумали. Чернявая полнотелая Ванда привиделась, как живая. Губы бесстыжие, глаза бесстыжие, фигура ухватистая.

Нет. Нет. Миколаю нужна только Машенька – особа с тонкими чувствами и хорошей фамилией. Это ничего, что они изрядно обеднели, это даже лучше. Он вспомнил, как давеча его к ней не пустили, Аксинья сказала, что Марья Петровна в лихорадке. Может, и сбрехала. Но уж больно часто прижимала она к губам батистовый платочек в последнюю их встречу.

Ставя за здравие, Миколай загляделся на старуху в истертом кожухе не по размеру. Она беспрестанно каялась и прикладывалась. На ее лице отразилось печальное выражение. Слева шамкали редкозубыми ртами другие бабы. Их покрытые серыми шерстяными платками головы были все на одно лицо. На мужской половине Миколай находился отчего-то один.

Воняло ладаном, и хотелось плакать.

В нем поневоле зарождалось беспокойство: что́, как он не ко двору в доме на Воскресенской и Аксинья, дура, научена его отваживать, а значит, обманула. Он поневоле вспомнил отца Машеньки. Его надменное лицо, изрытое оспой, и тяжелый взгляд. Тут же укорил себя: вот как легко расходились нервы!

Запели «Миром Го-спо-ду по-молимся…». Миколаю стало нехорошо. Как он вздумал исповедоваться в таком обмане? Зачем Ванде писал, а раньше зачем ее целовал, в грех вводил и себя, и ее, католичку? Страшный грех! Своевольный грех.

Миколай широко перекрестился, зыркнул на образа. Они глядели с осуждением. Ну их совсем, подумал Миколай. Задрал голову, как бы изучая свод. Паникадило чадило, в груди ныло. Миколай неторопливо пошел к выходу против течения. Что бы товарищи по кружку подумали, увидавши тут. Известно: консуэтудо эст альтэра натура. Пора оставить таскаться сюда за индульгенцией, как старуха. Машенька и так поправится. Податься нужно лучше в оперу, послушать земляка Дворишина, везет же ему, взяли этого младенчика на обучение, а Миколая нет. У Миколая не нашлось таких способностей к музыке.

А Ванде он напишет:

Я недостойный, низкий человек. Так ты меня забудь совсем! – как сон.