В тот день и час, когда вострый глаз господина Корсака, мелкопоместного польского шляхтича, замечал на деревце в своем дивно прелестном, ухоженном саду первые цветы сливы, даже его не слишком отзывчивая к проявлениям красоты натура подписывала воображаемую резолюцию на право величать Весну Весной, позволяя тем самым наконец именовать это время года как должно, невзирая на то, что певчие птицы уже несколько недель кряду шумно галдели над затянутыми травой пригорками и перелесками, что мужики уже успели засеять поля разными культурами, причем овес принялся и дал хорошие всходы еще десятого дня, а клевер уже накрыл участок, пущенный под севооборот, ярко-зеленым пальто, к которому был приметан рыжеватый воротник илистой, топкой колеи, остатков талого снега.

Деревце привезли господину Корсаку из какого-то региона во Франции, где этот сорт сливы выращивали с XV столетия, если виленский агроном-прощелыга не привирает. Господину Корсаку так нравилось название сливы: «мирабель», что он даже подумывал назвать свою первеницу, которой жена разрешилась аккурат в тот год, когда он посадил дерево, Прекрасной Мирой, но жена воспротивилась, сказав, что знавала одну еврейку Мирру, дочь лавочника в местечке, – та была праздна, неуклюжа, целыми днями перекладывала туда-сюда деньги из кассы отца, к тому же черна лицом и с большой бородавкой на щеке. Госпожа Корсак умела навести страху своими байками. Поэтому дочь назвали в честь матери господина Корсака – Францишкой, и была она милой, ловкой, непоседливой егозой с голубыми глазами и пепельными волосами.

Она как раз расчесывала их частым гребнем, стоя у распахнутой створки окна в ореоле света, льющегося из латунной ложки солнца, когда отец обратился к ней:

– Франя, дорогая, видела ли ты что-нибудь подобное? Никогда столько цвета не было.

Франя даже не взглянула на него. Она чуралась земли и не выказывала привязанности к растениям и цветочкам. Доверяла только собственному воображению, сидела, по уши закопавшись в каких-то бумагах и книжках, а таким людям, как известно, нелегко приходится на свете. Вероятно, поэтому она ни с кем не церемонилась.

– Вы каждый год так говорите, – ответила Франя.

И каждый год у нее так ловко и мятежно получалось обесценить это его долгожданное цветущее счастье, что господин Корсак на мгновение терял дар речи от ее нечуткости. Он хотел было упрекнуть ее в черствости, но только снисходительно махнул рукой. Видно, дочь снова была не в духе.

И действительно. Младший брат выкрал из шкафа дневник, который Франя аккуратно вела от Рождества, стараясь вырабатывать красивый почерк и украшая страницы вензелями и загогулинами. Маловероятно, что он прочел и что-нибудь понял из ее душевной исповеди, зато доподлинно известно, что он вырвал несколько страниц и выпустил их в ближайшую канаву: исписанные «кораблики» Франиных мечтаний дрейфовали в прозаической грязной воде.

– Янек – свинья! Свинья, свинья, свинья!

– Ну, ну, будет тебе… – Господин Корсак не желал вникать в дрязги своих отпрысков, пусть они существуют как-нибудь отдельно. У него и без того дел по горло.

– Поговорите с ним, папа, он взял моду рыться в моих вещах, даже очень интимных!.. Того и гляди, сунется своими грязными лапами и испачкает мои корсеты, scandale!

Слушая дочь вполуха, господин Корсак размышлял о том, что неплохо бы посадить в саду еще больше фруктовых деревьев, да только поди разбери, откуда лучше выписать не больные и не запаршивелые черенки, что и с чем тут можно поженить и какие кустики будут рады новому соседству, а какие не очень. Лучше старого Янчевского в этом вопросе нет, а стало быть, нужно заглянуть к нему за советом.

Панна Регина, одной рукой поправляя шляпку, другой придерживая Аню, степенно вышла на крыльцо, что-то пробормотала, недовольно поглядела на солнце. Аня была слишком укутана, панна Регина, пожалуй, чересчур пеклась о ребенке, выдумав, что у малышки слабые легкие и девочка сверх меры подвержена простудам, – не так уж часто она доставляла им хлопоты, обычное двухгодовалое дитя. Поболе хлопот было со здоровьем жены господина Корсака: вот уже несколько дней ей нездоровилось, она лежала в постели и страдала от головной боли.

Тем временем панна Регина открыла изящный голубой зонтик и повела малышку на променад. Францишка все еще вертелась перед зеркалом, то закалывая волосы, то снова распуская, примеряя к лицу разноцветные ленты и гребешки. Господин Корсак принял решение посадить еще пять или шесть деревьев с той стороны двора, где так не хватает тени.

Быстрый залаял прежде, чем он увидел за еще нагими силуэтами кустарников входящую в калитку племянницу. Господин Корсак недовольно крякнул. Она не нравилась ему: сумасбродная девчонка не вызывала доверия.

Гражина была такой же книжной молью, как и его дочь, и подсовывала Фране то какого-то Мацея Бурачка, то какие-то непонятные стихи. Что и взять с девчонки, которую назвали таким выдуманным, нелюдским именем. Господин Корсак всегда подозревал, что у его непутевого брата нелады с головой, и опасался, что племянница пошла в отца, пусть каждая медаль и на две стороны. А его Францишку, кажется, так легко сбить с толку.

– День добрый, дядя! Солнце сегодня такое, настоящее лето!

– Вес-сна! – пробасил господин Корсак, чувствуя, что распаляется: соплячка вздумала нарушать ход установленного им Времени. Отчего-то все сегодня будто сговорились испортить ему настроение.

– Гражина! – закричала Франя и выскочила, негодница, прямо из окна. Два аршина высота! – так она того гляди однажды ноги переломает. – Ты должна мне помочь найти Янека, вот я ему задам!

– Если бы у меня был брат, я бы не ссорилась с ним по пустякам, – деловито рассудила Гражина. – Стоит ли портить такой хороший день и такой большой праздник? Сто лет! Слыханное ли дело! Сто лет!

Господин Корсак с беспокойством уставился на нее, что-то быстро подсчитывая в уме.

– О чем ты, Гранька? – спросила Франя.

– Конституцию приняли сто лет назад, вот что! Забыла разве? Учительница ведь говорила.

Господин Корсак поморщился. Он всегда предчувствовал, что эта охальница способна на что-нибудь противозаконное. Он решительно взял Гражину за руку.

– Что я скажу тебе, девчина, ты эти разговоры мне тут брось! Не заставляй меня откреститься от тебя. Отцу твоему не мешал бы хороший подзатыльник и тебе взбучка. И учительнице передай, чтобы она полегше.