Вчера один Экс прижимал Граню к шероховатой, как пещера, стенке старопольской гостиницы, локтем на уровне грудной клетки, видимо, насмотревшись криминальных сериалов, там такие жесты в чести, и Граня ощутила все ее крупные песчинки спиной, очень неприятное чувство. Прижимая, он схватил ее за шею, как цыпленка, а Граня думала: почему именно здесь? В том смысле, что эта гостиница, напоминающая постоялые дворы XIX века, стала гостиницей недавно, в Гранином детстве она была хлебным магазином, где дедушка покупал ей яблочное повидло в продолговатой, как гробик, картонной упаковке-коробке с шелестящей белой целлюлозной бумажкой, прикрывающей повидло сверху. Оно стоило один грошик, а счастья было взахлеб, счастья красивого, красного, как бок яблока, нарисованный на коробке. Сейчас такого повидла нет, но бывает похожее, которое почему-то называется «яблочный мармелад», у одного кондитерского комбината, как-то Граня встретила его в продаже по немыслимой цене, год назад приблизительно, память об этом отложилась, созрела и отбумеранила у дверей гостиницы, бывшей хлебным магазином. Странно, что яблочное повидло делали на хлебозаводе, странно, что этот ее Экс, встречаясь с ней, никогда сюда не приезжал, а тут, как положено, тряс и душил ее, скрипя от злости зубами и твердя полушепотом: «Ты должна мне сорок тыщ, ты должна мне сорок тыщ». И Граня не спрашивала, сорок тыщ чего, потому что ответ сам откуда-то прилетел и перышком приземлился в голове, мягко проведя голубиным крылом по макушке, «долларов, долларов», не страниц, не поцелуев, не ватных палочек, не оперных арий, не даже рублей, а банально просто – долларов. И Граня поняла: все, ей абсолютно неоткуда взять эти деньги, это безумие – ехать к ней за такими чудовищными суммами, к тому же у нее даже зазрения совести нет и дантовских мук тем паче, что она что-то кому-то должна, – вот этого меньше всего. Но тут Граня, бессильная просто, стала растекаться по стене, штукатурка-короед – вот как это называется, вспомнила она, – заколола острыми грязно-розовыми зазубринами в лопатки, перед ней замаячил его насыщенно-голубой, как яйца дрозда, костюмный рукав, и она окончательно поняла, что он ей не снится, он всамделишный и действительно считает, что она ему должна.
Люди в деловых костюмах-тройках из бывшей жизни действуют на Граню как рвотное, тут уж ничего не поделаешь, ее вытошнило прямо ему на этот рукав, наверное, настоящее не вынесло ее прошлого и извергло его вон, как можно было быть с таким человеком вообще, поделом.
За что, за что? – вопрошала она все утро стены своего дома. Больше некого было спросить. Родители куда-то уехали, наверное, даже записку не оставили, даже эсэмэску, а Он пообещал вернуться вечером, точнее, предупредил. Откуда такая сумма могла накопиться? Что он там себе напридумывал? Может быть, у меня что-то ценное осталось, человек, конечно, дрянь: приходить через сто лет и требовать рассчитаться за подарки (потому что – долги вне подарков? – нет, это я не практикую, увольте), но вдруг там ссуда, кредит, ипотека еще бывает, но это не у нас.
– За что? – спросила она по телефону подругу Нору. – Ты младше на полгода и должна лучше помнить, хоть ты такая непрактичная, даже хуже меня в сто раз.
Нора сказала: «Ой, да…», помолчала и добавила, ой да я совершенно ничего не припоминаю ценного, вы в кино ходили частенько, может, он суммировал все с учетом инфляции? И знаешь что, я бы на твоем месте позвонила ему и спросила в лоб, что это было такое, вместо того чтобы разводить тут танцы на стеклах и мигрень в цветочном горшке. Цветов-то он тебе не дарил, логично и закономерно ответила Нора на вопрос о горшке, ты взращивала с ним одну головную боль, страшно вспомнить.
Граня спросила, что Нора еще помнит, но оказалось, что разговаривает уже с соседкой по дому, в котором жила восемь лет назад, и та сказала, что два полиуретановых ангелочка, которых Граня передарила ей после его ухода, не могут стоить целое состояние, так что ей нечего рассчитывать на то, чтобы забрать их, тем более что у одного при случайном падении отломилось крыло и полголовы, а второго обгрыз йоркширский терьер Люська, еще в 2012-м.
Позвонить ему не получалось, оказалось, Граня совсем не помнит его номер, она даже решила, что его номер был и не номер вовсе, а фраза из букв или вообще какая-нибудь мелодия не очень популярная, вот она и забыла.
Соседка подумала и сказала:
– Это за часы, я думаю.
– За какие часы? – Граня недоуменно окинула взглядом квартиру, посмотрела на свой тикающий «Луч» на руке. – Не брала я у него никаких часов, в смысле, он и не дарил, не предлагал даже.
– Да нет, – торжествующе сказала соседка. – За те часы, то время, которое он провел с тобой. Каждый час – доллар, допустим.
У Грани было плохо с математикой, но она как-то в уме прикинула: ну, не сходится, не могли они быть вместе с Эксом так долго.
– Тогда, – сказала почему-то уже опять Нора, – плохи твои дела. Экс наймет адвокатов, и тебе придется раскошелиться по-любому.
Я и так ему уже должна за костюм, подумала Граня, вспомнив запачканный голубой рукав. А может, он еще отстирается?
Пиджак лежал в ванне, покрытый пятнами разной степени насыщенности, в зависимости от того, где сильнее намок, и Граня попробовала потереть его мылом «Дуру», но оно не мылилось совсем, а впитывалось бесшумно и беспенно в ткань. Когда выяснилось, что плюс ко всему воды в кране тоже нет (краны извергают во времена отключения душераздирающие вопли, и Гранино нёбо превращается в наждачку, пустыню и заброшенный колодец одновременно), она поняла, что здесь что-то не то, пиджак нужно было сдать. То ли в химчасть, то ли в химвойска. К тому времени Граня забыла название и уставилась в зеркало для разнообразия. Там всегда немного интереснее, чем здесь.
Экс сидел в зазеркалье на краю ванны, с голым торсом, в голубых костюмных брюках, и смотрел на дверь, отражающуюся обратно правде. Вообще-то теперь его непросто было узнать. Куда-то делись аккуратненькие ушки. Правильно очерченные губки. Все на его лице было уже не таким изысканным: неожиданные брыли и пухлость щек казались удивительно неэстетичными. Наметившееся брюшко и вся эта его внезапная беспиджачная телесность в его случае требовали хотя бы галстука и были отталкивающи.
– Послушай, – сказала Граня, – у меня нет таких денег. Прошу тебя, не души меня больше.
– Я и не дышу, я же умер, – ответил он, не отводя взгляда спаниеля от двери. – Я же шумер.
– Шумеры – черноголовые, – зачем-то сказала Граня, – а у тебя вполне славянская внешность. И у меня после тебя спазм в горле, спам и черт-те что вообще.
Тут он рассердился и перевел недобрый взгляд прямо на Граню. Она испугалась, отступила и присела на край ванны. Если бы он был по эту сторону, получилось бы, что она сидит у него на коленях.
– Я уехал за сорок тысяч, ты мне их должна, верни мне их, верни-и-и!
Куда можно уехать за такие безумные деньги, думала Граня, на какие-то диковинные острова? Северный полюс? Ближайшую Венеру? Но любая экспедиция обойдется дешевле, это она даже в своем измененном состоянии соображала. И честно призналась, что не понимает, почему должна оплачивать его расходы. Через столько лет притом, и такие суммы. Нас ничто не связывает же, нет? Почему я должна оправдываться?
И тогда Экс сказал, что, когда они расстались, она послала его за сорок тысяч километров и этим испортила ему карму, все линии на ладонях, концовку постапокалиптического романа, который он писал, и аппетит его аксолотлю, сдохшему в среду после обеда.
– В какую среду? – спросила Граня, но он уже не слушал ее, а кричал, что, мотаясь эти сорок тысяч километров и проклиная ее, он ужасно мучился, а доехав, снова наткнулся на ее подъезд, потому что она – стерва, все это подстроила и пустила его жизнь под откос. Это было как гипноз: он не знал, что делать, просто психоз настоящий, но он зашел к ней, чтобы разобраться. И тогда ее бывшая соседка сказала ему, что после того, как он ее бросил (так и сказал: «бросил», Граня вздрогнула, точно споткнулась, или словно она ваза и ее нечаянно толкнули и уронили), после того, как он ее бросил, а она его в отместку послала, Граня ушла из дома и пропала без вести, и будто бы ее искали и не нашли, что-то такое, или нашли, но темная история, а на самом деле она просто нагло поселилась в его районе, на его улице и даже в почти соседнем доме, чтобы мельтешить у него под окнами и не давать покоя…
Тут с ним случилась натуральная истерика, как в кино, а потом он все больше превращался в серое пятно, сливающееся со шторкой для ванны, и скоро Граня уже совсем засомневалась, был ли он вообще и если был, то точно ли это был Экс, может, это была девушка Уай, или Игрек, или, предположим, Нора, она представила себе такую вероятность и почему-то совсем не удивилась, но, значит, она, то есть Нора, – тоже, что ли, умерла? С кем она тогда разговаривала полчаса назад?
Зазвонил телефон, и оператор механическим голосом сообщил про удаление архаичных тарифов, любезно запредлагав разные варианты, которые Граня не дослушала, принявшись вместо этого перелистывать телефонную книжку, альбомы фотографий, страницы редких книг, которые она, оказывается, собирала, и наконец из одной книги вывалился конверт, на котором прямо рядом с образцом индекса было написано: L Земли = 40 000 км. Внутри лежал блокнотный листочек с обращением: «Позволь мне уйти, позволь мне хоть раз выжить», и Граня подумала, что, наверное, какая-то фантомная память побудила ее найти это письмо.
Кто-то ошибся сном, воспоминанием и зеркалом в ванной, поняла Граня, этот парень Экс не такой уж плохой, если разобраться, даже жаль его. С чего она взяла вообще, что он настолько малодоступный душевно и корыстный? Она решила все-таки как-то сгладить ту неловкость с его пиджаком, мало ли кто жил в этой квартире до нее, как события развивались, вдруг у человека травма на всю жизнь, поди разберись, как они там расстались на самом деле. Граня снова заглянула в ванную, но ее больше не было. Не было ни стены, ни двери, ничего даже отдаленно напоминающего квартиру, дом, жилье в принципе. Была только длинная улица, по которой она шла, с плохими тротуарами и разбитой дорогой. Слева от Грани возвышалось грязно-розовое здание гостиницы, бывшей когда-то хлебным магазином, а Экс стоял и уже поджидал ее, заторопившуюся ему навстречу.
– Ты никуда не уехал, понимаешь? Окружность Земли составляет сорок тысяч километров, ты никуда не уезжал, ты все время был здесь, живой и не страдающий, потому что моя бывшая соседка еще только будет с тобой разговаривать о моем странном исчезновении, потом, когда ты начнешь меня видеть якобы повсюду. Я ничего тебе не должна, мы даже ведь незнакомы с тобой по-настоящему, все, иди, иди.
– Как это незнакомы, Граня, ты что, с ума спятила, ты что? Мы же собирались в кино, а потом в гостиницу, я и номер забронировал, малыш, ты что-то путаешь, ты в порядке?
– Это вы что-то путаете, – сказала Граня и покачала головой. – Это я вам тут вынужденно «тыкаю» в надежде спасти, а ведь я вас совсем не знаю. Если вы сейчас пойдете за мной или, чего доброго, вздумаете душить, я заору на всю улицу. Не преследуйте меня больше. И не вздумайте никуда путешествовать, предпринимать дальние поездки и огибать Землю, от этого может погибнуть ваш аксолотль.
Граня с любопытством посмотрела на рукав его пиджака и быстро-быстро зашагала прочь. Ей было очень хорошо и спокойно, и внутри ее переполняло такое счастье, как в детстве, когда она чайной ложечкой ела яблочное повидло.