Если вы ищете легкое чтиво, то эта книга не для вас, дорогой читатель.

Автор считает унизительным для себя пытаться нравиться всем, поэтому не исключено, что его роман вам не подойдет.

Он может показаться вам заумным, откровенным, интимным, мучительным, возмутительным, скучным.

Перед покупкой подумайте, готовы ли тратить время и деньги на эту книгу.

Это скандальное заявление для обложки издатели приняли на ура, однако я был готов пожертвовать им, сама книга была важнее.

Первый тираж «Сонного царства» составил тысячу экземпляров. Сама возможность опубликоваться никому не известному автору без протекции должна была казаться чудом. Но я воспринял ее как данность. Нет человека более уверенного в себе, чем двадцатилетний человек. Одно из первых частных московских издательств – «Вокабула» – сделало на меня ставку и не прогадало. Общий тираж романа превысил триста тысяч экземпляров за пару лет.

Помню, что это был грандиозный текст по замыслу. Не помню, насколько он оказался тем, чем должен был, – по воплощению. Не помню своих ощущений, чего я хотел добиться и чего добился.

Мое имя прозвучало гонгом, я кайфовал от разносящегося эха своей фамилии и вдруг почувствовал себя существом одушевленным, даже близкие начали воспринимать меня всерьез: Алька всюду носилась с моей книжкой, мама собирала газетные вырезки, отец… Полагаю, он даже мог бы гордиться мной, но, к сожалению, его уже не было в живых. Время располагало к широкой популярности, и мой странный текст пришелся этому времени по вкусу.

Роман, а точнее – антироман, был многогранный, я поднял в нем множество проблем и презентовал их разными стилистическими, композиционными, жанровыми формами. Все оттенки великого и могучего были представлены в изобилии: просторечия и вульгаризмы соседствовали с высоким слогом, кажется, мне удалось ладно скроить обманчиво простое полистилистическое полотно.

Главы моего антиромана стали своеобразным пособием по литературным направлениям. Первая глава – лубочно-каноническая, вторая – классическая, третья написана акцентным стихом, вроде раешника, потому что я тогда еще, как многие в этом возрасте, пописывал скверные стишки и очень гордился этой главой, четвертая в духе романтизма, затем аккуратненький позитивизм, глава в эстетике религиозного символизма, история а-ля модерн, глава в стиле потока сознания, фиглярские подражательства имажинистам, посвящение соцреализму, заигрывание со структурализмом и постмодернистическая чепуха. Не обошлось без античных и средневековых сюжетов, всего того, чем я был напичкан как прилежный студент филфака. Нарочито алогичная композиция романа призывала к вдумчивому чтению.

Каждый читатель мог найти себе сон по вкусу. Лейтмотивом книги была, разумеется, любовь. Неразделенная. О чем еще я мог написать.

Читательская реакция поначалу была неоднозначной. На это я, собственно, и рассчитывал. Но неожиданно народ проникся. Стоял 1995 год, критики поглаживали меня сладкими речами, статьи утверждали, что литература-андеграунд вышла из подполья, и я был внесен в число ее «ярких представителей». Одновременно с этим далеко не все верили, что юноша, еще не окончивший университет, способен создать такой художественный космос. Кое-кто пытался разоблачить меня и обезглавить, но большинство ждало, разумеется, дальнейших писательских подвигов. Покорения новых литературных вершин. Незаурядных песен от уникального авторского голоса. Вот только весь свой опыт и амбиции я вложил в «Сонное царство». На тот момент мне нечего было больше дать.

Я устроился журналистом в редакцию общественно-просветительского издания, одного из немногих в Беларуси, и старался не отсвечивать. Тот факт, что я – автор книги, изданной не за свой счет и таким внушительным тиражом, еще долго поддерживал мою самооценку на плаву. Со временем шумиха улеглась, грянули нулевые, и лишь близкий круг приятелей изредка щекотал мое эго напоминаниями о моих писательских начинаниях.

Поэтому внезапное упоминание своего имени в рецензии весьма популярного издания я воспринял так, словно речь шла о ком-то другом. Впрочем, хорошего в статье было мало: ее автор сделал некомплиментарный акцент на том, что ничего нового своим текстом я тогда, десять лет назад, на самом деле не открыл.

Я знал этого рецензента, он, как и я, болтался где-то между поколениями и все эти годы строчил претенциозные статьи с навязчивым запашком неуверенности в себе, язвительно расчленяя чужие тексты и не забывая при случае упоминать, что не пишет сам, поскольку не считает себя способным автором. Несмотря на это, он постоянно что-то пописывал, тщетно пытаясь пристроить свои рассказы и несколько повестей хоть куда-нибудь. И, как все ущербные люди, находил удовольствие в унижении других.

Эта рецензия неожиданно запустила новый виток моей популярности, спровоцировав вокруг «Сонного царства» шумиху и ажиотаж, все вдруг бросились искать книгу, чтобы понять: открыл я что-то или не открыл? Я был обескуражен. А тут еще появился интернет, к которому я не сразу проникся симпатией, и в Сеть, прямиком из кухни, устремилось новое, неведомое мне поколение читателей: с лупой, весами и микрометром. Они вели себя как доморощенные белинские, готовые разобрать текст на атомы, со всех сторон и позиций. Часто такие читатели несли чушь и ересь в оценках и понимании сюжетов, но у этих читателей уже были свои читатели, у вторых – они тоже были, я наблюдал, как меняются их ролевые модели, и понял, что только мне не приходило в голову препарировать авторов и взвешивать художественную ценность книг: я был выспренным филологом-снобом, и количество людей, самоназначивших себя экспертами литературы без профессиональной подготовки, просто размазало по стенке все мое мировоззрение. К тому же – теперь – в числе моих знакомых были и так называемые настоящие писатели. И теперь я знал, что они живые люди.

Я знавал автора, который утверждал, что написать книгу может абсолютно любой, что писательство – это ремесло, не нуждающееся в особом даре, сродни сапожному делу, и видел этого ремесленника, свалившегося с клинической депрессией, когда после нескольких успешных книг он наваял столь чудовищный текст, что его не взялись даже редактировать. Изменил ли он свое мнение, неизвестно, но с радаров пропал. Случалось, что большие и важные книги не брали к изданию по разного рода соображениям, и я наблюдал, как тяжело их авторы переживают такие моменты. Впрочем, для безумств храбрых рано или поздно находилась песня и издатель, но сколько до этого было угроблено здоровья.

Я знал, что многие обнажаются в своих текстах до исподнего, ловят раздвоение личности, пока проникают под кожу персонажа, ставят на себе эксперименты, чтобы достоверно описать всевозможные физические состояния, опрашивают неприятных свидетелей и отправляются в нелегкие экспедиции, поднимают архивы, дабы отдать в чужие руки достоверную и проверенную информацию, впуская незнакомых людей в мир своих фантазий и заблуждений, кровью пишут откровенные, интимные тайны своей души, читают горы классики и тематической литературы для расширения кругозора, зубрят словарь синонимов, выгорая при этом на основной работе, потому что только единицы могли позволить себе усесться на шею второй половине, а жена, готовая голодать с детьми, заложив фен и миксер, была, пожалуй, только у великого колумбийца. Да что там… Писатели одержимы своими бесами, они не спят ночами, часто вообще не имеют семей или состоят в деструктивных отношениях, потому что жить с писателями невозможно.

Я знал, что каждая вторая писательница мечтает создать легенду о себе в духе Черубины де Габриак и у каждого первого автора есть черновые наброски книги о писателе-неудачнике, которого покинули вдохновение и возлюбленная, оставив мысли и душу растерзанными, поэтому ему оставалось только мастурбировать, взбивая подушку мычащим «ты», и мечтать о мировой славе, которая обязательно нагрянет. Ведь он обязательно еще напишет и всем покажет. Я знал, что они верили в это и страдали. Часто по-настоящему.

Я, конечно, и сам относился до поры до времени к писателям лишь как к инструментам для ваяния. Никаких живых, ранимых личностей. Автора не существует. Автор еще более вымышленный персонаж, чем все его вымышленные персонажи.

Но к тому, что стало возможным в эпоху интернета, я готов не был. Кто мог знать, что читатель станет писателем автора и критиком автора, сможет приходить в дом автора и, панибратски похлопывая того по плечу, рассказывать, как неправильно автор живет и пишет, станет выдумывать за автора биографию, препарируя тексты наравне с литературоведами. Человек годами изгалялся, выкурил тысячи пачек сигарет, сжег последние нервные клетки, а читатель полистал книгу и написал в лучшем случае абзац не всегда лестных слов в ее адрес.

Сетевые дневники и возникший к тому времени портал для оценки книг «Библиотека читателя» пестрели либо восхищенными цитатами из «Сонного царства», либо негативными оценками с обязательным припечатыванием: ничего особенного, я тоже так могу.

Но мог так – только я.

Точнее, я был первым, а за истекшее десятилетие моему слогу начали подражать, и мое отражение легко отыскивалось в чужих зазеркальях. Но в самом начале таких творческих сумасбродов и безумцев можно было по пальцам перечесть.

Я возник ниоткуда. Мне еще не было тридцати. За мной не было никого, и меня легко было пнуть. И да, у меня по-прежнему была только одна книжка. Которая стала моим счастьем и проклятием. Мне почти удалось забыть о ней.

Я не ожидал, что она без усилий найдется на одном из маркетплейсов с пометкой: Старая книга. Насколько я сам стар, если книга, которую я написал, которую я помню, как писал, – старая?

На переиздание в другом издательстве я не согласился. Свой антироман никогда не читал. Куда запропастилась книга из маминой библиотеки, никто не знал. Кажется, спустя двадцать с лишним лет мама не слишком горевала по этому поводу. Успела забыть, что ее сын когда-то был писателем.

В пункт выдачи я шел с бьющимся сердцем, будто собирался получить не собственную книгу, а волшебный артефакт, обладающий способностью изменить мою жизнь. У стойки выдачи пристально наблюдал за юношей, который вежливо и равнодушно закрывал мой заказ. Я просто глаз не сводил с него, точно надеясь, что вот сейчас он разглядит и сопоставит мое лицо с обложкой моей книги на экране компьютера, или удивится названию: Надо же! – «Сонное царство», или заинтересуется и спросит, о чем она. Но он сказал лишь: Все в порядке, оплата прошла. Хоть за мной не было других покупателей. Никого не было. Он все равно не заинтересовался. Он родился позже моей книги, ему не было до нас с ней никакого дела. И остальным – тоже. Всем прохожим, которые спешили куда-то под стремительно темнеющим небом – начинался дождь.

Я покурил у подъезда. Не спеша поднялся к себе, извинился перед псом, что пока погулять не получится, надеясь на его благоразумие. Положил пластиковый пакет на тумбу в прихожей – пес тут же обнюхал его со всех сторон. Вот кому было интересно содержимое. Потом я тщательно вымыл руки, приготовил яичницу и съел ее. Я заставлял себя не помнить о книге, но в конце концов не выдержал, разорвал пакет прямо в прихожей, вытащил узкий томик в пупырчатой пленке. Сколько себя помню, всегда стараюсь отщелкать каждую до последней пупырышки, а в этот раз даже не задумывался об этом, торжественно сел на диван в комнате и, несколько ожесточенно помогая себе ножницами, разрезал пленку.

Книга оказалась в идеальном состоянии. Даже мягкая картонная обложка не была ни измята, ни измочалена. Чистые, не пожелтевшие страницы. Только крохотный штампик на титульном листе и семнадцатой странице с надписью: библиотека ОКПНД г. Воронежа.

Далекий-далекий город, где когда-то мой прадед, по рассказам близких, потерял свою любовь.

Я набрал в интернете буквы аббревиатуры.

Замер, не веря своим глазам.

А потом засмеялся.

Я смеялся так долго, пока не заплакал.