Погожим весенним деньком 1891 года, по законам природы и с божьей помощью, в одной безымянной деревеньке у одного нестарого еще человека расцвела слива.

Мне неизвестно, дорогой читатель, какой именно то был сорт сливы, посему в нашем дальнейшем повествовании я буду величать ее просто: слива, придерживаясь рамок и границ исторической правды, дабы меня не уличили в невежестве ни ученые мужи, располагающие сведениями ботанического характера гораздо больше моего, ни строгие умы критиков, которые всенепременно попытались бы ревностно указать на то, что, вернее всего, это была самая обыкновенная, бессортовая слива.

Если загодя отдать дань уважения таким (пусть и воображаемым) критическим замечаниям и не игнорировать их, то становится очевидным, что, действительно, неоткуда взяться в одном отдельно взятом саду Виленской губернии Дисненского уезда Иодской волости культурной сливе, коль известно, что вышеперечисленные координаты местности относятся к северо-западной части современной Беларуси, в которой, с учетом климата, испокон веков скверно приживаются теплолюбивые породы растений. Мне как автору пришлось приложить немало усилий уже для того, чтобы узнать само местонахождение сада со сливой, стало быть, позвольте мне не вникать еще и в видовые особенности этого растения и опустить его научную классификацию и систематику.

Есть, однако, вместе с тем один не праздный вопрос, который может возникнуть у хитроумного читателя: зацвела ли на самом деле в саду именно слива, а не, скажем, вишня или яблоня, и я считаю своим долгом рассмотреть этот вопрос со всех сторон.

Итак, расцвела, да будет мне позволено сказать: слива – в саду Виленской губернии Дисненского уезда Иодской волости у дальнего предка некой современной Гражины, имя которой, равно как и сведения о ее праотцах, вам, дорогой читатель, ни о чем не скажет и, смею предположить, даже малоинтересно. В отличие от меня, с ревностным усердием отправившегося на поиски и пожертвовавшего изрядное количество времени, дабы обнаружить, что сад этот находился отнюдь не в Ковенской губернии Новоалександровского уезда, где я ошибочно долгое время по незнанию пытался высмотреть цветущую сливу. В те времена, о которых идет речь в моем повествовании, границы Виленской и Ковенской губерний проходили черт знает как, доложу я вам, дорогой читатель. Полагаю, вам не придет в голову уточнять, почему для меня столь важно указать точное местонахождение сада, но на случай, если этот вопрос все же возникнет в дебрях вашего пытливого ума, напомню, что еще во первых строках мы договорились придерживаться истины и, по возможности, фактов, однако речь, как вы понимаете, не только об этом. Я решил, не таясь, раскрыть свое сердце перед вами: все дело в том, что я как автор и человек влюблен в Гражину. Здесь стоило бы подчеркнуть, что влюблен – это не то слово, которое способно передать всю силу моих чувств, – но вернемся к саду.

Можно ли, собственно говоря, назвать садом небольшой огрызок огороженной земли? Мне думается, что всякому человеку позволено называть свой участок с растущим на нем деревом как угодно. Однако стоит добавить, что, возвращаясь к вопросу о сортовых видах сливы, нельзя не отметить, что у малоземельного крестьянина на прилегающей к его дому территории никак не могло быть посажено столь экзотическое по тем временам растение. Откуда нам известно, что это был крестьянин и что был он беден, точнее, просто-напросто – из мужиков? Достоверно нам это неизвестно. Но так как Гражина никогда не упоминала, во всяком случае при мне, свои дворянские и хоть мало-мальски шляхетские корни, то, стало быть, я посмею предположить, что вся ее писанина о том, что 3 мая 1891 года в саду пана Корсака расцвела мирабелька, – это не только самые что ни на есть обыкновенные досужие домыслы и графоманские выверты с ее стороны, но и попытка придумать себе сколько-нибудь красивую родословную.

О, попрошу меня извинить, дорогой читатель, за то, что вы сейчас по моей вине оказались абсолютно дезориентированы сведениями о том, что Гражина пишет. Да, она тоже пишет, точнее сказать, это именно она пишет книгу о саде, в котором расцвела слива, причем не простая, а сортовая, и о том, что ее хозяин не может на эту сливу налюбоваться.

Я же – каюсь, совершенно бестактно, – прочтя ее записки, пришел к выводу, что все ею написанное чересчур легко опровергнуть. А должно ли существовать то, что можно подвергнуть сомнению? Обязательно ли таковому – быть?

Итак, она придумала дату, третьего мая, исходя из того, что слива в маленьком районном центре, где Гражина в этом году зачем-то нацелилась поселиться, расцвела именно третьего мая. Почему бы ей не расцветать в этот день и раньше, и 125 лет назад, подумала Гражина. Почему бы человеку не радоваться цветущей сливе и тогда, прежде, так, как я радуюсь ей сейчас? – подумала (как мы можем предположить, дорогой читатель) Гражина и сочинила себе прапрародственника по имени пан Корсак.

И тут стоит отметить, что, разумеется, она не может не знать, что обращение «пан» в границах Виленской губернии Российской империи в 1891 году не приветствовалось, но мы можем (я и вы, мой дорогой читатель) позволить допустить, что в глухой деревне польскоязычное население того времени продолжало, по обыкновению, использовать эту манеру.

К сожалению, с моей стороны не представляется возможным уточнить у Гражины, почему она не назвала своего персонажа «господином» Корсаком и действительно ли у нее в роду был кто-то с такой фамилией. Это стало бы своего рода чистосердечным признанием в том, что я коварно, без ее ведома, прочел начало ее рукописи.

Разумеется, я нахожу странным, что у этого господина Корсака отсутствует имя. Хотя, дорогой читатель, исходя из вводных данных, мы смело можем предположить, что господина Корсака вероятнее всего звали Яном и несколько менее вероятно – Юзефом. Надо полагать, именно неуверенность подвигла Гражину сделать персонажа безымянным: это уже то, чем именно ей как автору пришлось поступиться.

Но все-таки как же нам быть с тем, что третьего мая 1891 года слива в описываемых ею краях (хотя, по правде сказать, дорогой читатель, она не описывала местность и не давала на нее подробных отсылок и указаний, это делаю я, ее соглядатай и воздыхатель, но единственно лишь из любви к ней, из желания узнать все о ней, о том, кто она такая, откуда, сколь широка и витиевата ее биография, куда протянуты ветви ее родословного древа и где зарыты его корни, я хотел стать надежным читателем ее судьбы, верным хранителем ее жизни, предупредительным суфлером, внимательным подсказчиком того, что может быть неочевидным ее глазу, ее писательскому оку, ее близорукому зрачку. Я не желал разделять ее на знакомую мне Гражину и незнакомку без рода и племени, поэтому я узнал о ней все, что удалось, и благодаря мне вы, дорогой читатель, узнали тоже, посему, коль нам уже известны некоторые подробности, я и интересуюсь), как быть с тем, что эта слива могла не успеть зацвести, могла уже (давайте позволим себе такое фантастическое допущение) отцвести, могла замерзнуть и погибнуть? Причем никаких достоверных данных о том, что сливы – даже бессортовые, дикие и гибридные – были распространены в те времена на территории Виленской губернии, я не нашел.

Посему, вероятнее всего, это могла быть яблоня.

Любая яблоня, и даже, возможно, селекционная, которую господину Корсаку привезли в подарок за хорошую работу из питомника графа Плятера, например. Также нам придется поверить на слово Гражине, что тот приснопамятный день, о котором она пишет, был непременно солнечным – а она неоднократно об этом упоминает в начале своей рукописи, – поскольку Гражине свойственно скрупулезно проверять такого рода информацию. В ее первой книге (которую я, разумеется, прочел, а как иначе) один из персонажей все умирал и умирал знойным июльским днем, поэтому ей пришлось поклясться мне – не скажу, чем именно, дорогой читатель, пусть это останется нашей с Гражиной маленькой тайной, – что ею были подняты все доступные хроники и архивы погоды в описываемых местах за тот год.

Можем ли мы допустить, что хозяин любит дерево, которое растет в его саду, пусть это и не полноценный сад в общепринятом смысле этого слова, а несчастный клочок земли? Разумеется.

Можем ли мы допустить, что третьего мая зацвела яблоня? Нет. Даже в порядке фантастического допущения. Это противоречит природе той местности, каким бы, с позволения сказать, умеренно континентальным ее климат ни был.

Можем ли мы допустить, что это была вишня, а не слива? Полагаю, мы приближаемся к развязке, поскольку я думаю, так оно и было. Вишня выносливее сливы, шире распространена в тех краях, не бывает дикой, таким образом, вне сомнений, является растением культурным и представляет очевидный повод для гордости. Стало быть, позволим Гражине пестовать деревце в ее, так и быть, ухоженном саду. Точнее, позволим господину Корсаку пестовать.

Хотя отделить Гражину от господина Корсака благодаря нашим с вами усилиям, дорогой читатель, уже не представляется возможным. С тех пор как мы узнали точное местонахождение сада и с большой долей вероятности – судьбу пана, который был паном только по названию, возможно, даже по призванию, но не по существу, Гражина и господин Корсак во всей этой истории уже являют часть целого, а значит, и действовать по отдельности – не могут! Мы вывели их на чистую воду. Точнее, вывели Гражину.

Следовательно, получается на редкость удивительная штука, нам уже хочется подражать ей (хотя стоит ли обобщать и говорить за вас, дорогой читатель), но мне – хочется использовать ее манеру, ее почерк, хочется уже самому написать ее историю, написать за нее историю, хочется рассказать, как и что растет, кто и как стоит в этом треклятом саду. Мне хочется быть Гражиной или чем-то, что является в каком-то роде ее отражением. Родственником, о котором она пишет, деревом, которым она восторгается, убаюкивающей каллиграфией ее руки.

Хочется украсть ее сюжет или украсть ее. Почему бы, собственно, и нет, если я – Бог, во всяком случае – бог Гражины, хоть она об этом и не догадывается. Ее не существует отдельно от меня, ведь я люблю ее. Ее не существует отдельно от меня, когда я ненавижу и злюсь на нее. А что до сюжета, то позволю себе обратить ваше внимание, дорогой читатель, на то обстоятельство, что непоруганного интеллектуального воровства сейчас пруд пруди. Воруют идеи, сюжеты, постановку букв, слова, сложенные из букв, фразы, сложенные из слов, абзацы, сложенные из фраз. Как вы полагаете, чем можно оправдать подобные деяния и стоят ли они оправданий? Могу вас заверить, что сто́ят, поскольку я сам не раз размышлял на досуге об этом феномене и пришел к выводу, что за любым воровством такого рода стоит пылкая и неистовая влюбленность вора в то, чем он не владеет, в то, что ему не принадлежит. Даже вопросы совести не мешают попирать приличия, когда речь идет о любви к объекту, тем паче запретной или неразделенной любви. Если допустить, что вы тоже, дорогой читатель, позволяли себе хоть единожды некоторые грешки на этом пути, то, надо думать, вы не станете осуждать меня. А мне, в свою очередь, будет приятно от осознания, что я не одинок, что у меня есть милый сообщник, незадачливый поклонник, неудавшийся любовник – не суть важно, как вы предпочли бы назвать себя. Позвольте же пригласить вас стать свидетелем и соавтором, давайте же проследуем дальше по нашему повествованию, коль скоро мы разобрались с этим навязчивым кошмаром в лице сливы сорта мирабель.

Да, и взгляните-ка, дорогой читатель, – первая победа за нами!

В саду у господина Корсака расцвела вишня.