Что-то замкнуло, зависло, и в понедельник он может думать о себе только в третьем лице. Словно он все еще не вышел из троллейбуса и едет в качестве кого-то из пассажиров, глядящих в окно. Будто сны стекла поглотили – Я и оставили только – Его.
В понедельник он думает коротко. Как можно короче. Простыми предложениями. Его больше не радует поездка, которая не состоится никогда. Она уже не состоялась, а новая – это не то же самое.
Он едет до площади Казинца от вокзала на 53-м автобусе, листая остановки, как страницы с названиями, которые он никак не может запомнить. Не радует теплый майский вечер, потому что он устал на работе, ковыряя пустые слова. Не радует последнее свободное место в конце салона, которое он занял. Город проиллюстрирован картинками в бледно-салатовой рамке листвы. Скачут, понурив головы, мотоциклы, давят весом автомобили, значительностью – их владельцы, сорвавшиеся с цепи в час пик. Он смотрит на них свысока, может себе позволить. Машины в отместку демонстрируют ему превосходство и зад, гогоча при торможении красно-оранжевыми фонарями. На светофоре он встречается взглядом с девочкой на заднем сиденье тойоты. Она показывает ему язык и царственно уплывает вдаль. Законсервированные в автобусе люди нехотя принимают новых людей, болтаются на поручнях, как утомленные спортсмены. Он бодает стекло, и из его головы высыпаются мысли. Кто-то чернокрылый трется рядом, скрывает вечернее солнце. Кто-то смеется прохладным металлическим смехом. Тьма, подкравшаяся незаметно, накрыла обожаемый им город и швыряет в лицо конденсат, мокро расползается по бороде. Он вздрагивает, смутившись, и вытирает рукавом слюну. Воровато оглядывается. Битком набитый автобус делает вид, что не заметил отрубившегося с открытым ртом мужчину. Он готов провалиться сквозь землю. Изо всех сил пытается не задремать снова, подсчитывая оставшиеся остановки, и все равно сдается и засыпает. Чудом вываливается из поредевшего нутра автобуса в нужном месте. Город ослепляет и облепляет его. Он големом волочится по тягучей, как лихорадка, улице к ее дому, не помня себя. Чип, заветный артефакт, распахивает подъездную дверь хозяину, которому не нужно униженно звонить в домофон. Дверной замок милостиво впускает его в квартиру. Он закрывается изнутри, но чувствует себя как вор. Хотя он, собственно, ничего не украл. Хотя как будто уже все решено.
В квартире он прислушивается к тишине. Слева позвякивает свою песнь холодильник. Глухо хлопает дверь в подъезде.
Пока снимает обувь, на полу неприятно хрустит песок. Он принес? Или они оставили? Думает, что она плохая хозяйка, как они похожи. Думает: что, если она уедет навсегда? Белка, запрыгнувшая вчера в грудь, дергается, как припадочная. Он неловко обнимает ее левой рукой, прячет под мышку. Превозмогая желание заглянуть в чулан, идет в ванную, сполоснуть руки. В кране ни капли. Он уверенно открывает мини-дверцу в стене, поднимает муфтовые вентили с горячей и холодной водой. Зачем перекрывать воду, если уезжаешь на неделю? Наверное, он слишком беспечный.
Он тщательно моет руки мылом, на бутылке написано: фиалковое – и нарисован мятый фиолетовый цветок. Тщательно вытирает руки печальным одиноким полотенцем, висящим на трехрогой вешалке. Тщетно избегает своего отражения. Боковым зрением замечает, как часть головы и силуэта его Я сюрреалистично выглядывают из зазеркалья.
На этой кухне он несколько раз чаевничал. Ни разу не курил. В отличие от съемных жилищ Грани, эта квартира безликая, неуютная, мужская. Квартира Героя, не Гражины.
Он заглядывает в аквариум. Рыбки, по обыкновению, ведут себя хорошо. Впрочем, не все. Он замечает, как гурами побольше выпендривается, гоняет то одну, то другую сожительницу, пытаясь тяпнуть за хвост. Лидер? Самец? Чего-то не хватает этой гурами. Еды? Внимания? Поклонения?.. Любви.
Одна из рыбок глядит на него своим немигающим глазом. Что, если она видит его – Его, а не какую-то огромную гору, заслонившую привычный мир? Рыбка-хулиганка перестает играть в догонялки и оставляет несчастную в покое. Четвертая рыбка прячется в тени водорослей.
Он берет пакетик с кормом, задумчиво вертит его в руках. Нюхает. Пахнет тухлыми креветками. Сколько гранул нужно сыпать, он же не спросил… Открыв крышку, он неуверенно посыпает воду так, как солят пищу. Гурами жадно набрасываются на еду. Он осторожно закрывает аквариум. Со стороны прихожей доносится резкий звук. Кто-то дернул за ручку двери. Или показалось.
Звук повторяется, поэтому он подходит к входной двери и, затаив дыхание, заглядывает в глазок. На площадке никого нет. Но ручка снова резко и шумно опускается вниз. Белка в груди просыпается и подпрыгивает до горла. Тот, кто дергает ручку, – за границами видимости, понимает он. Ребенок?
– Кто там?
В его голосе слышится истерика. Из-за двери не слышится ничего.
Белка перестает беситься, усаживается на метроном и отсчитывает. Метроном равномерно тикает во всех венах.
Ручка требовательно дергается дважды.
– Что вам нужно? – кричит он в никуда, никому. Снова пытается высмотреть что-нибудь в глазок.
Она появляется внезапно, из того ниоткуда, до которого он пытался докричаться. Она пряталась на ступеньке лестницы, ведущей на следующий этаж, и просто сделала шаг вправо к зоне видимости глазка.
У него звенит в ушах.
Она молчит.
– Что вам нужно?
Ручка с силой опускается несколько раз, он лихорадочно соображает, может ли прятаться кто-то еще рядом с ней, по ту сторону двери.
– Вам нужна помощь?
Она отступает назад, на шаг или два, белое видение, привидение, Навь. В глазок ничего толком не разглядеть. Она снова подходит к двери и дергает ручку.
Да в конце-то концов!..
Защелка замка звонко проворачивается дважды, и он в сердцах распахивает дверь.
У нее белоснежные длинные волосы, не скрывающие розоватых проплешин на голове. Лицо будто нарисовано на мятой крафтовой бумаге с замасленными пятнами. Просторная длинная белая сорочка-разлетайка велика ей на несколько размеров. Под сорочкой нет ничего из одежды. Есть только женские половые признаки. Хотя признаков призрака гораздо больше. От нее остро пахнет мочой, луком и смертью.
Он смотрит на нее не дольше десяти секунд, но кажется, будто миновали сутки.
– Вам нужна помощь?
Она хватается за дверную ручку пальцами, похожими на пучок восковых свечей, и, не глядя на него, глядя куда-то в вечность, пытается войти в квартиру.
– Нет-нет-нет… – говорит он. – Я могу вызвать врача, но зайти внутрь – плохая идея. Видите ли, я здесь не живу…
Своим напором она дает понять, что для нее не существует преград. Недовольно кривит рот, выставляя вперед голубоватую внутренность губы с темными прожилками. Тянет дверь на себя, не обращая ни малейшего внимания на его слова. От ее недюжинной силы он на мгновение теряет дар речи. Испытывает те же противоречивые чувства, которые уже испытывал… когда?
– Уходите, идите домой, вы живете не здесь! – Его увещевания, кажется, лишь приободряют ее.
Нет, так не бывает.
Он все никак не может отогнать ее и захлопнуть дверь. Какая она страшная, думает он. Неприятная, мерзкая, безобразная. Он испытывает безотчетный страх. Он чувствует, что ненавидит ее. И что не должен это чувствовать. Что не имеет права это чувствовать. Что такое чувствовать неправильно. Но он чувствует. Так же как и то, что
она хватает его за рубашку
пытается его оттолкнуть
пытается пролезть, пробраться, минуя его, внутрь квартиры, к которой не имеет отношения. Она видит цель и не видит препятствий. Эта избитая шутка начинает играть новыми гранями в его сознании. Граня me.
Кто-то из них сумасшедший. Тот, кто испытывает ненависть сильнее, ярость сильнее… кто? На мгновение он закрывает глаза. Проверяет, не едет ли он до сих пор в 53-м, распустив слюни и слегка ударяясь головой о стекло.
Дверь напротив бесшумно открывается, выпуская худого длинного типа в несовременном спортивном костюме. У него настолько заурядное лицо, что кажется меловым наброском на стене.
– Мама, – говорит тип, подходит и берет ее под руку.
Как по мановению волшебной палочки, она отпускает рубашку и ручку двери. Словно тяжелораненая, она обессиленно и покорно позволяет себя увести.
– Извините, – бросает тип на ходу, и они скрываются в квартире напротив.
Он поспешно захлопывает свою-Гранину дверь. Садится на обувницу, которая угрожающе кряхтит. Закуривает прямо в прихожей. У него трясутся руки. Его всего трясет. Сизый дым сигареты тает, не задерживаясь в воздухе.
Все имеет свой конец.
Он с ужасом думает о своей матери. Ей семьдесят пять, и такое тоже может случиться. Что он станет делать тогда? После смерти Альки она сильно сдала и, наверное, нуждается в заботе… А он делает все, чтобы только не думать. Что он станет делать, если? Да нет, нет. Она сохранна и даже моложава… для своих лет. Даст фору любому. И ему. Нужно просто чаще навещать ее. Да нет, нет, он не может назвать себя плохим сыном, нет. Все в порядке.
Он больше не прислушивается к белке, хотя она царапается по-прежнему. Растерянно несет двумя пальцами серый столбик на кухню, но здесь не держат пепельниц. Стряхивает пепел прямо в раковину. Он никогда не курил в этой кухне. Раньше.
Ему стыдно за то, что он так по-бабьи раскис. Он крепко затягивается, прищурившись, смотрит на гурами, единственных одушевленных свидетелей его истерики. Четыре мелкие рыбешки бесстрастно глядят на него в ответ, застыв на разных уровнях аквариума.
Он думает о том, надо ли проветрить. Злится на себя за то, что принялся курить в чужой квартире. И ее здесь нет. Никого здесь нет, кто бы сказал: не кури, пожалуйста. Он хочет есть. Тревога и сигарета вызвали чувство голода.
Не раздумывая, он открывает холодильник, где, помимо нескольких яиц в лотке, лежат только овощи в отдельном ящике и яблоко.
Он так разочарован, словно пришел на званый ужин, где ему не рады.
На часах половина седьмого. Надо поторопиться, иначе он умрет от голода до того, как приедет к себе и своим пельменям.
Он проходит в комнату.
Мебель, расчлененная тенями, наблюдает за ним, как дракон Гарднера, пока он открывает ящики.
Полотенца, постельное белье, майки, фуфайки, сорочки.
Бюстгальтеры, трусы, какие-то подтяжки, черт возьми! Он вздрагивает, точно обжегшись. Это явно не тот комод.
Могла ли она забрать текст с собой? Разумеется, могла. Но могла и оставить. Она пишет от руки и только потом переносит все в ноутбук. А компьютера у нее сроду не было.
Это будет обычная толстая тетрадь. Или несколько тетрадей.
В другом комоде лежат счета, квитанции, руководства по эксплуатации, гарантийные талоны, договоры на издание книг, на оказание медуслуг, на ремонтные работы, страховые полисы, прошлогодний календарик, канцелярская дребедень в виде стержней, скрепок и кнопок.
В очередном ящике – большая твердая папка с документами. Военный билет (деда?) 1957 года, старая трудовая книжка на имя Побожной и свидетельство о ее смерти, тонкая порыжелая бумажка с прописными польскими закорючками: świadectwo urodzenia Franciszki Korsakówny.
Если бы он получше подучил польский в свое время…
Он раскладывает все бумажки и документы на столешнице комода и быстро щелкает их на телефон. Все эти адреса ее родственников – живых или мертвых – могут ведь пригодиться. Ему преступно хочется больше каких-то подробностей, которые не станешь спрашивать ни с того ни с сего даже у близкого друга. Тем более.
Под папкой с документами портрет красивой, точно фарфоровая куколка, серьезной девочки с бантом. Надпись на обороте: Але 4,8 года.
Они совсем не похожи с Гражиной. Впрочем, он не видел ни одной ее детской фотографии. Аля испытующе смотрит на него, совсем как живая, и он поспешно убирает фотографию в папку.
В следующем ящике лежат тетради. Наконец-то. Тонкие, толстые, для нот, блокноты, альбомы для рисования и листы А4.
Он берет тетрадь сверху, ту, что поближе к нему. Из нее вылетает большая перепуганная черная бабочка и садится на ковер.
Неприятный холодок бежит по позвоночнику, он поднимает снимок размером со свою ладонь.
Грязно-серые волны в усеченном конусе баюкают лежащего на спине головастика.
1-й триместр. Дата: 27.04.
Три недели назад. Первый триместр… Значит, она может уехать и не вернуться.
В голове суетятся какие-то искусственные мысли, но не перебивают главную.
Значит, он может потерять ее насовсем.
Обычная тетрадь на сорок восемь листов подписана: Новая Книга.
Как по-детски. Называть рукопись – книгой.
Он сует снимок в ящик, нетерпеливо пролистывает тетрадь – исписаны только несколько страниц, негусто. Учитывая, что автору снится, будто книга уже написана. Он разочарован. Растерян и одновременно зол.
На мгновение он закрывает глаза и делает несколько коротких вздохов. Пусть белка уляжется спать к чертовой матери.
Потом снова открывает тетрадь и читает:
Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.
Уже вернулись домой птицы, и разносили свои песни над пригорками, уже занимался клевер рядом с пашней, и высохла колея после паводка – все было предчувствием весны, все было предчаяньем, но только это деревце – началом отсчета.
Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.
И вернувшиеся певчие птицы, и широкие ленты пашни с будущим урожаем, перемежающиеся полосами занимающегося клевера, – все было предчувствием, все было приглашением, но только это деревце – началом отсчета.
Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.
Вернулись певчие птицы, и их жизнерадостный щебет то тут, то там раздававшийся над перелесками
Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.
Еще в апреле вернулись певчие птицы, их щебет разносился (разливался? раздавался?) разноголосицей над пригорками, в перелесках вовсю белели хрупкие первоцветы, и,
но все это было только предчувствием, только упоением, а это деревце – началом отсчета.
Весна для пана Корсака наступала, когда зацветала мирабелька.
Вернувшиеся певчие птицы звенели над зеленеющими скатертями пригорков, широкие ленты пашни с будущим урожаем перемежались полосами клевера у дороги, покрытой рытвинами после паводка, – все было предзнаменованием весны, но только это деревце – начало отсчета.
Только когда зацветала мирабелька, для пана Корсака наступала весна.
Апрельская разноголосица певчих птиц над перелесками, первоцветы и вопросительные побеги мать-и-мачехи, засеянные морги черной, благодатной земли – все было новым творением, новым пробуждением, но только это деревце – началом отсчета.