Эти неподдающиеся стекла-дверцы в магазинных ларях-морозильниках. Можно все ногти обломать, пока откроешь.

Арина задумчиво повертела в руках упаковку с хеком. Он походил на мезозойского динозавра, выковырянного из ледника. На всякий случай она взялась поизучать еще одну упаковку. Но в ней хек тоже был малопривлекателен.

– Надо переходить на тунца! – сказала какая-то бабуля.

Что-то роднило эту пожилую женщину с ее праба. Фамильярность, с которой она ухватилась за Аринино запястье, пытливый взгляд неожиданно молодых, фиалковых глаз, цветастый платок на голове… или все вместе. От нее веяло чем-то лекарственным и травяным. Она будто чего-то ждала. Или кого-то.

– Кто что любит… – как можно вежливее ответила Арина, мягко, но решительно высвобождая руку.

Что больше любит Сева? Да ему нравится вся рыба. И морепродукты тоже. Только он как будто немножко скопидом. Невозможно его по доброй воле склонить к покупке хорошей еды. Этот его холостой образ жизни. Но она исправит. Суши они, слава богу, не любят оба. И никаких карпаччо. Рыба должна обязательно проходить термическую обработку.

Арина взялась за пакетик с морским коктейлем, представила, что можно ризотто, можно лапшу… Нет, все-таки изначально она была настроена на порядочный кусок рыбы. Только вот магазин выбрала неподходящий… Надо было съездить в какой-нибудь нормальный гипермаркет. Но там столько соблазнов, а у нее – последние деньги.

– Так тунца не в муке, не в муке надо… – вкрадчиво сообщила бабуля, неотступно следуя за Ариной. – А в кунжуте!

Арина неопределенно кивнула. Подумала, что все они похожи, эти бабули. Праба тоже всегда была готова затопить человека подробностями и уточнениями. Из нее получился бы хороший обозреватель. В этом году Арина несколько раз ездила домой, а к ней так и не зашла ни разу. Поэтому еще эта, здешняя бабуля, скорее всего, всеми покинутая, была похожа на ее совесть.

– Кунжут, знаете, забирает запах, а… а что вы взяли? – Бабуля по-прежнему рассчитывала на нее как на собеседника.

– Это лосось, – сказала Арина. – Вы уговорили меня отказаться от хека.

– Лосо-о-ось! – Арина оставила бабулю инспектировать ценники на морозильнике, в душе надеясь, что они поглотят ее своими цифрами. – Так вот, а тунец о-бя-зательно в кунжуте… – вела она свои нездешние речи.

До завтра рыбина успеет разморозиться, и она приготовит что-нибудь романтическое. Сева, конечно, будет поначалу, как всегда, саркастически комментировать ее начинания, но как только усядется есть – обязательно проникнется. Надо было только заранее рецепты посмотреть. Какие ингредиенты могут понадобиться… Какая-то приправа… Господи, может, действительно кунжут? С другой стороны, лосось он и в Африке лосось… Какие там ингредиенты. Потом, когда они поженятся, она заведет себе специальную тетрадь для рецептов. Она приучит его к мультизлаковым завтракам и яичнице по утрам. Обязательно будет варить суп… хотя бы раз в два дня. Обзаведется красивой посудой для ужинов.

В хлебобулочном отделе Арина взяла багет и пакет сухарей. В молочном – сыр и пачку масла. Бананы были некрасивые, с черными метастазами на ярко-желтой кожуре, яблоки – сморщенные и маленькие. Других фруктов не было, значит, обойдутся.

Остановилась у витрины с вином. Что-нибудь белое, сухое… Или полусухое. Бабуля в цветастом платке неспешно фланировала мимо, с любопытством заглядывая в Аринину корзину. Арина обернулась, снова встретилась с фиалковым взглядом, который, ей показалось поначалу, пытался изобличить ее в чем-то, но нет, нет, он только искал утешения. Эти выходные посвящены им с Севой, а на следующие точно съезжу к праба, подумала Арина.

Бабуля пошла дальше, растерянно и неспешно, вглядываясь в покупателей больше, чем в продукты.

Нет, на следующие не получится, праздники. Потом надо готовиться к защите диплома…

Арина определилась с вином и направилась к кассе. Тут что-то шумно шлепнуло, и она увидела толстого мальчика, лежащего на полу. Он был довольно большой для того, чтобы просто так взять и хлопнуться посреди магазина, и не очень большой для того, чтобы не мочь просто так упасть. Арина не могла определить его возраст, совсем не разбиралась в детях. Иногда ей казалось, что она сама родилась сразу шестнадцатилетней. И живет всего пять лет. И не очень понимает, как играть в эту жизнь.

Рядом с мальчиком валялся опрокинутый стульчик. Тот, на который становятся невысокие продавщицы для выкладки товара.

– Ты чего лежишь? – неприязненно спросил ребенка высокий, морщинистый, как урюк, пожилой мужчина, подходя к ребенку почти вплотную. От возмущения голос его захрипел. По всему было видно, что у него руки чешутся, чтобы поставить малого на ноги. Но продуктовая корзина усмиряла пыл его рук.

– Я хотел достать чипсы… Вон те, с верхней полки… и упал, – сказал мальчик.

– А разлегся чего? – выкашлял, теряя терпение, мужчина.

Мальчик улыбнулся.

Арина поняла, что ему просто нравится лежать. Или ему просто лень подняться. Так бывает. Хоть так и не бывает. То есть не должно быть в магазине. Но мальчик в любом случае лежал осмысленно. Если бы не противный урюк, он мог бы подпереть рукой подбородок и продолжить лежание.

– Тьфу! Совсем уже с ума посходили, – в последний раз окидывая мальчика презрительным взглядом, пробубнил мужчина и удалился.

Неуклюже покачиваясь, как надувная утка, мальчик поднял свое толстое юное тело вертикально. Его пухлые руки торчали из футболки вареными сосисками. Он был очень легко одет, не соответствующе погоде. Это почему-то показалось трогательным. В полный рост он доставал Арине до локтя.

Она подала ему желанные чипсы с верхней полки. Мальчик не поблагодарил, смущенно схватил пакет и убежал.

Почему родители позволяют есть такую гадость, риторически подумала Арина. На третьем курсе она писала аналитическую статью на тему детского здорового питания и немного ею гордилась.

– Дочка, посмотри число, какое число тут написано? Без очков ничего не вижу, – обратилась к ней седовласая женщина с розовыми губами, подавая хлеб.

– Второе мая, сегодняшний, – сказала Арина.

На кассе собралась очередь, кассирша работала сонно, брала каждый товар медлительно и лениво, набивала цену вручную растопыренными пальцами с несвежим маникюром – сканера штрихкодов, как в больших супермаркетах, в этом магазине не было.

– Если пакетик кунжута небольшой взять, то недорого получается, – интимно посоветовала бабуля, пристраиваясь за спиной Арины с пакетом сметаны в руках.

Мальчик начал открывать чипсы, еще не отойдя от кассы.

Следующая покупательница с неухоженным перманентом заполонила товаром всю ленту.

Нервный урюк торопился выложить хоть что-то из своей корзины, ему заметно не нравилась неупорядоченность продуктов впереди стоящей, и он их двигал, почти скрипя зубами.

– Может быть, пропустите меня без очереди, а? У меня только хлеб, – напрашивалась седовласая с розовыми губами.

– Здесь нет. Я не нашла. Но на проспекте есть «Продукты», где как раз небольшие пакетики кунжута бывают, – сказала бабуля.

Арина подумала: а вдруг Сева согласится и поедет с ней? Нельзя же постоянно прятаться. Ее родители уже его демонизируют. Он их, кажется, просто-напросто дразнит. Два года. Два года он не желает сделать даже совместное фото для ее близких.

Арина поизучала немножко шоколадки и товары китайских производителей, разложенные над кассовой лентой, отдала свою последнюю купюру, миллионную. Остаток денег придется как-то растянуть. Но теперь, вместе с Севой, жить будет не так страшно, как одной, конечно.

Пожилой сморщенный мужчина обстоятельно паковал свои продукты на стойке у камеры хранения. Когда подошла Арина, чтобы достать свой шопер, он немедленно оскорбился. Суетливо отошел к дверям, что-то недовольно бормоча.

– Только я его не на сковороде, а запекаю в духовке! На противне, – откровенничала бабуля, пока Арина складывала покупки.

– Спасибо! Но у меня на сей раз – лосось, – напомнила Арина и вышла из магазина в неприветливую, пасмурную хмарь. И сразу показалась себе незначительной на этом сером фоне улицы. Заторопилась к Севе. Домой. Невозможно представить… От столького его нужно будет отучить. Читать за едой, например. Он же портит книги и не замечает совсем. «Подумаешь, немножко заварки… Высохнет…» Арина вдруг занервничала, жалея испачканную Севой книгу.

Первым делом она снимет эту дурацкую гирлянду со штор. И шторы. Поменяет покрывала. Ковер. Обои. Нет, возразила самой себе Арина, обои – это когда они затеют ремонт.

Арина подумала об этом и не поверила себе.

Никто из них не способен переклеить обои. И сделать ремонт. Это вдруг показалось важным, такой связующий их постыдный секрет.

По небу скользили быстрые облака, уверенно закрывающие солнце. Арина шла, не отбрасывая тени. Здания и забор стояли двухмерные, словно вырезанные из бумаги. Разогнавшийся ветер создавал иллюзию, что может сдуть их в два счета. Отсутствие света казалось материальным. Вывернутый наизнанку пейзаж пугал своей неубедительностью. Самой неубедительной в нем была Арина с шопером, наполненным едой. Я такая жалкая, вдруг подумала она. И отогнала эту мысль. Приказала себе засчастливеть. Какая-то птица пролетела из другого измерения и растворилась вдали.

Арина свернула на тропинку, огибающую школьный двор. На площадке топтались в шахматном порядке девочки-среднеклассницы, прижимая к груди кукол и плюшевых медведей. Школьницы были длинноволосыми и тоненькими, как на подбор.

– Предчувствие! – завопила высокая брюнетка, и девочки застыли, как для живой картины.

– Граждане и гражданки Советского Союза! – громогласно заурчал Левитан откуда-то сбоку. – Сегодня в четыре часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза!

Солнце выглянуло и зачертило перепутанные отпечатки девочек на асфальте. Они пугливыми ланями заметались по площадке.

– Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. – Левитан был в своем репертуаре, неотвратимый, как судьба.

– Стоп! – закричала высокая брюнетка.

Арина замедлила шаг из любопытства.

– Вы должны будете бросить свои игрушки и разбежаться после слов «Победа будет за нами!». Неважно, в каком направлении… куда повелит сердце! Только представьте, что могли чувствовать дети семьдесят лет назад, ровно в четыре часа…

– Натальванна, на землю бросить? А если будет дождь?

Солнце снова скрылось и стерло тени, девочки исчезли, Арина перешла через дорогу.

Где-то вдалеке проворчал гром. Невольно вспомнилось хрестоматийное о грозе. Арина прибавила шаг в предвкушении встречи и неосознанно улыбнулась, заранее воображая Севино лицо.

Но едва переступив порог квартиры, забеспокоилась. Засуетилась, неприятно пораженная тишиной. Севы не было. Вот тебе и сюрприз. Надо было все-таки позвонить.

Арина машинально сжала в кулак ворот платья. Точно подавила крик. Но раз он ей дал ключи… Прошла в комнату, оглядываясь по сторонам, будто существовала вероятность, что он прячется где-то. Выглянула в потемневшее окно. Тучи можно было экспортировать в какую-нибудь безнадежно солнечную страну.

Он дал ей ключи. Скоро она получит диплом и съедет из общаги, так ведь? И чтобы ей не нужно было переживать о жилье, она всегда сможет… Распределение у нее есть, а жилья нет, верно? Она всегда сможет…

Пройдя на кухню, Арина осторожно опустила пакет, отягощенный вином, точно виной, на пол. Чего-то еще не хватало. Кого-то. Ну, конечно, собака не вышла ее встречать, они просто ушли гулять! Но эта мысль почему-то не принесла облегчения. Она позвонила ему, телефон был вне зоны доступа. Бельмом на глазу стояли грязная кружка с испитой заваркой и турка с ошметками кофе. Сева никогда не научится порядку.

Она выложила лосося на липкую, замасленную, давно не мытую столешницу. И остальные продукты.

Сейчас она наведет порядок. Он как будто не замечает ее усилий, но все-таки по-своему ценит.

В кране сварливо зашумело, закашляло и затихло. Воду отключили. Прекрасно. Ладно – горячую, а холодная-то где… Ей захотелось плакать. Все какое-то пыльное… Окна отвратительные. Что с ними делают? Чем-то же их отмывают… Газетами старыми? Уксусом?

Арина на мгновение обрадовалась стуку, но сердце сразу подсказало, что Сева не мог стучать в дверь собственной квартиры.

– Аварийная!

– …

– У вас света нет?

Арина открыла дверь, осторожничая, на цепочку. Мужчины в синей униформе загадочно улыбались.

– Я не в курсе, честно говоря… – Щелкнула выключателем. – Вот… да. Нет света.

– Там в соседнем доме должны были чинить, а выключили ваш подъезд. Руки помыть можно?

– Не думаю.

– Да вы не бойтесь! У нас бахилы есть!

– Нет воды. Воды – тоже. Извините. Всего доброго.

Она решительно закрыла дверь. Апокалипсис какой-то.

Значит, всё.

Ничего особенного не произошло, но она уже знала, что и не произойдет. Она никогда не сможет так жить. Это только иллюзия жизни. Сколько она рада была обманываться? Последние полгода, год?

В комнате Арина села на диван, задумалась, наматывая на палец бахрому покрывала. Какое оно немодное, ужасное.

Приказала себе позвонить снова не раньше чем через час и сразу же позвонила.

– Алло? – сказала Гражина на том конце провода.

Стало так больно, что. Какая-то бесцеремонная боль, не поддающаяся описанию. Ревность ударила в голову, как хмель.

– Где Сева? – спросила Арина зло.

– Сева отошел. Мы в поезде, здесь неустойчивая связь. Едем в командировку. Он разве тебе не сказал?

Арина не дослушала. Выключила телефон. Неустойчивая связь – вот как это называется.

Это называется: просто девочка, которая просто спит с ним, которая просто льстит ему, – вот она кто. Он дал ей ключи от квартиры. И это ничего не значило.

И это было так несправедливо.

И все сразу стало безнадежным.

Он всегда будет носиться со своей Гражиной. Какая еще командировка, господи!

Пришлось постараться, чтоб найти штопор. Хотя Арина его покупала не для того, чтобы его прятали. Планировала перевести Севино тихое пьянство в другое русло. Только вместе, только по праздникам, только вино.

Она долго возилась с бутылкой, пробка рассыпалась и крошилась, никак не давалась, не вынималась из узкого горлышка, слезы и нечаянная злость застилали глаза. Арина вылила едва ли не половину содержимого в высокую чайную кружку, принялась пить, как компот, но было кисло и невкусно. Она зажала рот рукой. Нет-нет. Да. Конечно. Он всегда будет носиться за своей Гражиной.

И никогда не женится на ней – ее «парень», который всего на четыре года младше отца. За все время он даже не соизволил познакомиться с ее семьей.

Что бы он сказал? Что она его привратно понимает. Или превратно? Как правильно, кстати? Сразу представилось снисходительное выражение его лица, возникавшее всякий раз, когда он находил в ее текстах грамматические ошибки.

Арина включила телефон, чтобы погуглить слово.

Немедленно долетела эсэмэска от Севы, дублирующая слова Гражины о командировке и понедельнике. Он даже отчитался, что отвел собаку к маме, чтобы не утруждать Арину.

Дождь застучал по жести, как выдох, как облегчение. Гром ударил где-то совсем близко, машины заскулили, как щенки, Арина допила свою кружку вина. Поняла, что абсолютно неважно, что между ними: было, будет. Абсолютно очевидно, что у него есть к Гражине. Он вьется вокруг нее, как ножка циркуля, чертит свои окружности, придумывает поводы.

А с Ариной ходит раз в неделю в кинотеатр или на какую-нибудь выставку. Потом берет ее, не целуя и не раздевая, прямо у стены. Она не чувствует ничего, кроме легкой тошноты и дрожи в коленях, в глазах поначалу темнеет, а потом с обратной стороны век разворачивается лента Мебиуса, вертится, как безумная. Он задирает ей подол в ванной. Прижимает бедрами к полу, на этом допотопном ковре в катышки. Они просто привыкли к запахам, манерам, вымученным движениям. Выучились не закрывать глаза, только влюбленные закрывают. Они никогда не занимаются любовью, это занятие не для всех. Никто из них не спрашивает: ты любишь меня? Они и так знают. Она и так знает. У него уже есть одна, а она вторая. И даже не одна вторая, а хорошо, если четверть. Он разделил Права любви и Обязанности. Ей достались Обязанности и жизнь в ожидании. Ему, впрочем, тоже. Он живет в ожидании, и нет, даже не кого-то получше нее. А той, которая уже есть рядом.

Арина свернулась калачиком на диване, заплакала, а потом сама не заметила, как уснула.

Тревожные предрассветные сны испугали ее, но она нашла в себе силы стряхнуть их и выбраться на поверхность яви. Вспомнила, какая она несчастная и пострадавшая. Однако утро всегда мудренее и светлее. И Арина сказала вслух: «Теперь ты свободна. Теперь ты совсем свободна. Дальше было бы хуже. Теперь – ты свободна…»

Выглянула в окно, всматриваясь в асфальт: как будто слегка моросило, а может, и нет.

Спустилась на улицу, дошла до дежурной аптеки неподалеку, постучалась в окошко. Окошко не отозвалось. Она неуклюже выудила из сумки телефон: часы показывали 5:53.

Над городом навис свинцовый колпак. У нее не было с собой зонта – обычная история, – очевидно, она промокнет. В этот воскресный день, ничем не выразительный, Арина знала, что в жизни бывает много неприятных моментов. Дождь – не самое худшее. Гораздо хуже, если слезы.

На улице не было ни души, только редкие автомобили сновали воровато, как бы извиняясь за свои мимолетные присутствия. Она побродила туда-сюда по тротуару в ожидании, прислушалась к эху неразборчивых мыслей, вгляделась в свое отражение в стекле, три раза достала и спрятала телефон, в 5:58 стукнула легонько опять… Потом заметила наконец белую табличку. Она гласила: технический перерыв 5:50–6:10.

Когда Арина увидела плывущий навстречу в перламутровом тумане утра яркий цветастый платок и «свою» бабулю, которая вполне могла быть ее праба, то даже не удивилась. У нее только что-то затряслось внутри, в солнечном сплетении – от холода или возбуждения.

Бабуля подошла тихо и легко, угрюмая, с независимым видом, не глядя совсем на Арину.

– Я, конечно, не купила кунжут! – весело сказала ей Арина. – Так же как и тунца!

Она уже готова была обнять эту старушку. Пойти с ней домой. Сидеть и слушать рецепты, по которым никогда не приготовит.

Бабуля непонимающе глядела на нее, не узнавая.

– Мы с вами виделись в гастрономе, – пояснила Арина.

– А-а! – оживилась бабуля. – А я пришла за каптоприлом. Давление сильно подскочило. Я – гипертоник. Хорошо, что у нас тут дежурная на месте, а то скорую порой пока дождешься. Так я таблетками сбиваю. Не всегда помогает… А тут закончились…

Арина пропустила ее вперед к окошку. Ей было неудобно говорить, что именно ей нужно, при бабуле. Как будто это родственник, которого приходится стесняться. А для праба, она решила, купит гортензии. Сейчас такие красивые, разноцветные бывают. К тому же после зимы, наверное, у нее все цветы поблекли. Нет ничего печальнее выгоревших кладбищенских цветов. Можно будет съездить через выходные. Диплом все равно у нее готов почти.

Фармацевт удивилась такому заказу, полувылезла так, как когда хотят посмотреть документы, заулыбалась, переспросила: «Две?»

– Нет, три, – Арина сказала загадочно, поддерживая улыбку аптекарши, – все-таки три…

Вошла в квартиру не разуваясь, рисуя бойко стучащими набойками шкодливые песчаные разводы и отпечатки недавней непогоды, проверила вешалки в прихожей, не оставила ли чего (ничего примечательного), полюбовалась отражением, тем, как ее округлому лицу идут трагические тени под глазами, сделала себе красные губы, оставила помаду открытой, без колпачка, на подзеркальнике. Пусть она ее себе заберет. Такой ей ответный подарок.

Телефон зазвонил, и Арина замерла… на какой-то секунде не выдержала, смахнула кнопку ответа молча, из нее он кричал: «Алло! Алло!» В такую рань звонил, значит, понял, что ее молчание неспроста. Она отключила телефон. Послушала тишину.

На кухне увидела лужу на столешнице от оранжеватого лосося, пожалела его и немного своих денег, сунула в морозилку. Вылила остатки вина вон. Взяла два коньячных бокала из навесного шкафчика, засомневалась в их свежести, сполоснула, начала долго протирать полотенцем, говорить ему – не присутствующему вслух: «Иначе ты меня не отпустишь. Иначе ты меня никогда не отпустишь. А я буду прощать. А я всегда буду прощать. Думай обо мне плохо. Иначе ты меня не отпустишь…»

Накапала на дно бокалов старой чайной заварки. «Поцеловала» край одного. Предвзято оглядела второй – насколько чай похож на коньяк. Поставила чашку с чаем в раковину. И две совершенно чистые парные тарелки сверху.

В комнате скомкала застеленное, застиранное покрывало на диване, вытащила из кармана три купленные в аптеке пачки презервативов, самых дешевых, совсем, наверное, не защищающих, но стоило ли тратиться на другие. Вскрыла одну. Небрежно бросила на пол. Все-таки не нужно, чтобы он думал совсем плохо, решила. Оставила две другие на кресле и свой автограф – на стекле. Потом положила ключи на тумбочку – такой удобный захлопывающийся замок, сразу все ясно, не нужно мудрить и придумывать поводы для возвращения, задержалась у выхода на мгновение, чтобы что-то вспомнить будто. И ушла.

На запотевшем стекле истекало слезами послание-заговор:

Иначе ты меня не отпустишь. Иначе ты никогда меня не отпустишь.