Еще в детстве Граня заявила, что хочет остаться в этом чулане навсегда. Родители тогда страшно перепугались: нужен был какой-то мягкий подход, глобальный переворот, от ворот поворот, ну, баловали, конечно. Игрушками задаривали, витаминную терапию применяли, возили на юг ребенка: на юге солнце греет, медузы в море плавают желеобразные, рапанов на палочках незнакомые люди прямо под нос суют – много всяких отвлекающих маневров, некогда бредить чуланами.
Когда Граня сообразила, что чулан так беспокоит ее родню, то решила пробираться туда тайком. В чулане витал такой дух, от которого щемило в груди, – невозможно объяснить. Он был невидимый, но очень одушевленный и отвечал на вопрос: Кто. Мебель там стояла до невозможности уютная, многоопытная и терпеливая. В густом воздухе кувыркались благовонные запахи, стараясь пережить друг дружку. Очень хотелось отрезать откуда-нибудь понезаметнее кусочек этого воздуха и носить всегда с собой. Граня наизусть знала белую скатерть стола (вышитый подзор скрывал необработанный край), дорожку поперек, где густо егозили красные крестики, пряную герань цвета розовой поделочной бумаги, непреложно пенящуюся в ложных кадушках, бывших чугунными котлами, гладкость веретена на самопрялке – нажмешь на педаль, колесо качнется, натянет нить, – она садилась на красный жаккардовый диванчик, и наступал вселенский покой. Можно было просто сидеть и медитировать, прикорнуть без сновидений, и никто не потревожит.
В чулане не было пыли и времени. И была только одна книга, оттого любимая, безмерная и возвышенная, в книге жил Тот, у которого не было биографии, истории рода, истории собственного рождения, телесного облика, физических желаний, себе подобных. Когда Тот, устав от одиночества, все-таки создал себе подобных и обратился к ним, они его не поняли. На самом деле Тот жил повсюду, но ему подобные думали, что только в книге. Полное взаимопонимание у Тота было только с Егосыном. Егосын тоже жил в чулане, высоко на картине в большой раме (трещина на стекле в правом верхнем углу), держал свое сердце на ладони и улыбался.
Еще Гране нравилось оконце с желтыми шторами в анютины глазки и душистый горошек – веселенькая такая расцветка. Вид из окна был пренарядный: летом пасторально шумел фруктовый садик, зимой архетипично демонстрировались морозные узоры.
Однажды Граня проболталась однокласснице о том, как пьет чай в чулане (там в серванте большой сервиз вишневый, новый совсем) и как украшает зайцами и снеговиками из ваты миртовое дерево каждый Новый год (весь гардеробный шкаф заставлен коробками с елочными игрушками, чудо просто.) Одноклассница ужаснулась, велела больше ничего такого не рассказывать, это, мол, не ее ума дело, но лучше бы Граня в чулан не ходила.
Тогда она придумала себе подружку с таким же жужжащим именем, как и Гражина: Анж-ж-желику, ее религиозную маму и их бедный домик в частном секторе, но Граниной маме эта вымышленная семейка сразу не внушила доверие и вызвала подозрение.
Тогда Граня сочинила себе на время коллективное сознательное Ты. Она рассказывала ему о своей жизни, но Ты был плохим слушателем и еще худшим собеседником, любил подтасовывать факты и таскать Граню с собой на уроки музыки. Ему тоже хотелось, видимо, отвлечь ее от чулана.
И в один обыкновенный день что-то сработало: то ли гомеопатическое средство «вей-вей», то ли соляной воздух пещер после очередной поездки на море, но Граня решительно все забыла, выросла за десять лет на сорок сантиметров, перебила три чайных сервиза в съемных квартирах, использовала пять флакончиков White tea и стала сожительствовать с героическим мальчиком, смогшим выносить ее характер.
В жизни больше не было какой-то острой эмоции, чего-то важного, а люди без эмоций способны на разные жуткие поступки или на чересчур пресное существование – зависит от воспитания и окружения, конечно, но в итоге – ноль.
Как-то ночью Граня лежала и думала, что бы такое предпринять, какую бы авантюру провернуть, для начала шторы, что ли, хоть поменять? И как будто амнезия закончилась, какой-то странный летаргический сон прервался, она вспомнила желтые занавески в анютины глазки и душистый горошек и пошла в чулан. Там пахло старостью и плесенью, и все было в пыли. Скатерть лежала побитая мелкой шрапнелью дырочек, герань зачахла, мирт осыпа́лся прямо на глазах, из красного диванчика торчали пружины, в прялке не было кудели, Егосын по-прежнему протягивал свое сердце, но больше не улыбался, шторы выцвели, а садик занесло.
Граня принялась мыть, тереть, стирать, поправлять, чинить все, что еще можно было спасти, а по возвращении объявила героическому мальчику, что хочет забрать из чулана скатерть и диванчик для начала и что больше не может ничего держать в себе. Это невозможная какая-то жизнь – не ее жизнь, она устала скрывать чулан и делать вид, будто его нет, а там ведь без нее все рухнет, случится полный разлад и распад, вообще. За вещами нужен уход, они подвержены тлену, не могут сами о себе заботиться, несправедливо пустить все на самотек.
Героический мальчик ответил, что ничего не нужно трогать. Налил ей валерьяновых капель, выпил сам, признался, что у него тоже есть чулан. И он ходит туда пыль вытирать, половики трясти, короче, поддерживать чистоту. Сейчас, оказывается, столько всего придумали: средства для обработки стен и мебели, разное дезинфицирующее и профилактическое от моли, муравьев и короеда. Для зеркал и окон специальные растворы какие-то есть, долгоиграющие, таким замарашкам, как она, очень подходящие. Но самое главное, сказал героический мальчик, оттуда, где живут воспоминания, нельзя ничего уносить. Туда просто чаще нужно возвращаться. И если Граня захочет, они как-нибудь сходят в чулан вместе.
По законам жанра, здесь нужно писать: КОНЕЦ – или несколько слов про жили долго и счастливо, но ты ничего не умеешь финалить, Гражина. Все твои сны – это начала без конца.
И, к слову сказать, он очень милый, твой героический мальчик, только тебя никогда не поймет и не оценит. А я прихожу без особого приглашения, уж извини, что помешал.
Разуйся, сказала Гражина, что ты прямо в двуличном, уличном, личном своем – нужное подчеркнуть.
Так не бывает, сказал я. Никто в чуланах не разувается, могут быть гвозди на полу, шипастые дефекты покрытия, колючие крошки, кусачие блошки, паучьи лапки, анонимные ножи, большеглавые ужи. Еще не хватало пораниться об осколки прошлого, тем более твоего, не моего. Что ты тут рассовала по всем углам? Зачем? Вот так оглядываешься – и больше не понимаешь, где ты, а кто я. Твое влияние стихотворно-пагубно действует на меня. Кстати, ты бы неплохо зарабатывала сказками для детей в яслях-хлеву города Назарета.
Ладно. Садись. Чувствуй себя как хочешь.
скатерть снится к встрече возлюбленного
герань снится к исполнению желаний
мирт снится к духовной близости
веретено снится к Спящей красавице
окон в чуланах не бывает
все нарисованные пейзажи на них снятся к эротическим фантазиям
Тот не снится, его никто не видел
Тот – это другой Бог, не этот…
Смешно. Ты из одного чулана натаскала несколько книжек. По этическим и поэтическим соображениям – это преступление. Тебе могут вынести обвинение в преднамеренных рваных диалогах, нежизнеспособных идеях, странном темпоритме…
Не ханжи, пожалуйста, сказала Гражина.
…ограниченной фабуле, неуемной рефлексии, неподъемной конструкции…
Завидуешь?
Я горжусь тобой! Переживаю, поэтому предупреждаю. Мы же помним, что такое ад. Знаешь, что теперь пишут другие? Автор в глазах читателя теперь равен его авторской личности. Такое время. Читатель полемизирует с ним, а не с его героями. Так поступки твоих персонажей в миропонимании читателя – станут твоими поступками…
Я думаю, ты преувеличиваешь. И потом, мы же понимаем, что читатель ничего обо мне не знает. Ему ничего обо мне не известно.
Зато мне известно. Потому что я вхож в твой чулан. Я пришел, чтоб тебя спасти. Что-то я должен дать тебе: набор для вышивания, комплект для выжигания, руководство по выживанию, какие-то глоссарии и словари?..
Ты не можешь меня спасти, но твоя забота меня утешает. Автор всегда больше текста, который пишет, и персонажей, которые он воплощает, кто бы что ни говорил. Автор больше картины, которую рисует, больше музыки, которая ему явилась. Работа автора – талантлива или бездарна, но сам он – тайна, его нельзя измерить, взвесить, истолковать, постичь. Очень мучительная тайна, потому что автор конечен, а его работа – не всегда. Это распространяется на всех: автора вот этого стола и вот этой моей юбки тоже. Если ты, конечно, веришь в то, что все это вокруг существует. Ты по-прежнему ни во что не веришь? Ты не знаешь – ты ничего обо мне не знаешь, – а я же одно время была большой поклонницей солипсизма. Сразу после того, как перестала гореть ницшеанством.
А как же твой Бог? И Егосын в углу?
Прекрасно, они всегда дожидаются меня обратно.