Ala ma kota.

Самое главное предложение в польском букваре.

Своего рода польское: Мама мыла раму.

Elementarz – это букварь. И у нас дома был такой elementarz, очень потрепанный, кажется, довоенный.

Откуда он взялся? Белорусские школы в тридцатых были запрещены. Успел ли отец поучиться на польском? Возможно.

Букварь был похож на альбом для рисования, причем не только по формату, черно-белые картинки требовали цвета. И мы с сестрой что-то старательно и не очень привносили на его непонятные страницы цветными карандашами. Сестра гораздо раньше, само собой. Разница в возрасте не позволила заниматься художествами одновременно. Думаю, я больше калякал, чем пытался раскрасить.

Kto to – to Ala

a to kot Ali

Ala ma kota

Кто это – это Аля

а это кот Али

У Али есть кот

В каком возрасте я начал понимать эти слова и воспринимать их как знакомые? Довольно рано. И Аля, скорее всего, тоже. Мы никогда не говорили об этом. Но теперь мне кажется, что Аля стала Алей именно благодаря польскому букварю. Тем более что у Али был кот. До того, как я появился на свет, Аля прожила с ним в любви и согласии почти всю свою детскую жизнь, и крикливый несмышленый братец долго не мог набрать таких же очков в ее глазах, как кот по кличке Черныш. Гроза двора и отдельных граждан, верящих в приметы и чертыхающихся, когда он перебегал им дорогу, был самым важным… явлением?.. в жизни сестры. По сути, он был ее человеком.

Ala nie ma kota.

Алин кот исчез, когда мне было пять. Просто пропал. Наверное, ушел куда-то, как гордый старик. Или его сбил в подворотне какой-нибудь лихач. Я почти не помню того Черныша. Запомнил только горе Али и черные слезы туши на ее щеках. Каждый день с самого утра, пока я колготился с непроходимыми штанинами колгот и непролазными рукавами рубашки, собираясь в садик, Аля плевала в брусочек-уголек, лежащий в картонной коробочке, и водила миниатюрной пластмассовой щеточкой по своим ресницам, приоткрыв рот. И ей это никогда не надоедало. Мне тоже. Я любил наблюдать за процессом, ведь Аля каждый раз рисовала новую себя. Завораживающее зрелище. С тех пор я понял, что все женщины – художники.

Когда пропал Черныш, Аля превратилась в комок нервов. Кажется, она винила всех в его исчезновении. Хотя это было несправедливо, Черныш не принадлежал к прилежным домашним питомцам, и всю свою сознательную жизнь был котом, гуляющим сам по себе, когда ему заблагорассудится. Нельзя было просто так взять и обвинить кого-то, кто (Аля проводила следствие: кто?) открыл дверь в тот день и выпустил его на улицу. Начался учебный год, выпускной класс, а она не посещала школу, разыскивая кота по подвалам и переулкам. Чем вызывала мамино возмущение и недовольство.

– Наверное, он улетел, как мишка! Вернулся в свой сказочный лес! – неожиданно ляпнул пятилетний я за ужином, на второй день поисков.

Мне страшно хотелось ее утешить. И себя заодно. Мишкин полет, продемонстрированный «Рубином», уже месяц не давал мне покоя. Как ему должно быть одиноко одному! – думал я все это время.

Аля бросила ложку и вскочила из-за стола, обозвав меня чудовищем. Из ее глаз потекли черные ручейки. Ужин был испорчен.

Когда детям без году сорок, они начинают понимать, что сказочный лес – это не так уж волшебно. Когда детям – пять, в них только-только проклевываются первые подозрения на этот счет. Причем обычно таких сложных вещей пятилетним детям никто не объясняет. Конец света наступает для них как-то сам собой.

– Ты с ума сошла со своим Чернышом! Как это кот может быть важнее брата! – увещевала мама, тыча в мою сторону.

Я навсегда запомнил Алину растерянность. Она даже перестала плакать. Словно устыдилась незваного гостя, который в одну секунду с неба свалился и с которым она раньше не встречалась. Скользила по мне рассеянным взглядом, разглядывая, как мама капусту в продмаге.

Ее лицо было совсем-совсем черным, точно мордочка Черныша.

Не нужно было слов, чтобы понять, что кот был важнее меня. Будет важнее меня. Я не шел ни в какое сравнение ни с каким котом. Мог в любой момент идти лесом и теряться там.

Возможно, поэтому я так и не полюбил котов. А у Али то и дело появлялись новые на протяжении всей жизни.

– Мне нужно покормить кота, – сказал Виталий.

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Почему кота для разнообразия не покормит Юля, его дочь и моя племянница?

– Я вечно забываю насыпать этот дурацкий корм, понимаешь? – сказал Виталий. – Аля всегда сама занималась этим.

Аля всегда занималась всеми своими котами. Впрочем, последний, шотландский вислоухий кот Бонни, вел себя независимо и не очень позволял собой заниматься, по Алиным рассказам. Предпочитал, чтобы его не трогали. Имел проблемы с дыханием. Смотрел неодобрительно вытаращенными глазами на окружающий мир. И на меня. Видать, за версту чуял собачника.

– Побудь с ней, пока я съезжу домой.

У Виталия был уставший вид, веки воспалены от недосыпа, морщины у губ, как у мопса. Раскрасневшийся, с испариной на лбу, он то и дело бессмысленно поглядывал, как блаженный, своими маленькими зенками на койку с лежащей Алей. Его лицо багровело на глазах.

– Давление? – спросил я.

– Что? – переспросил он.

– Я побуду, конечно. Юлька у мамы?

Юлька перебралась к бабушке, которая в ней некритично души не чаяла, сразу после первого Алиного инсульта, почти пять месяцев назад. Вне сомнения, так Юльке было удобнее: после занятий в Академии искусств, накормленная вовремя и лучше кота, она могла уходить в ночь, развлекаться с творческой богемой столицы и являться домой, когда заблагорассудится, не тяготясь состоянием своей матери. Все на свете легло на плечи моей престарелой матери.

– Юлька очень переживает, – зачем-то пояснил Виталий. – У нее пары, нужно заниматься…

Он снова бросил отчаянный взгляд в сторону лежащей Али и вышел.

На соседней койке пожилая женщина читала газету и время от времени елозила ногами по полу.

Аля лежала с закрытыми глазами, было неясно, спит она или нет. Мне захотелось погладить ее по голове, как ребенка, эту большую, взрослую женщину, которую накануне пятидесятилетия свалила болезнь.

Сестра всегда выглядела старше своих лет, со своими баклажановыми волосами и невнятным гардеробом. Теперь она казалось странно моложавой, наверное, потому, что похудела за последнее время. Несколько лет мы общались уже только по праздникам, точнее, не общались, а обменивались пожеланиями, а когда случайно встречались у мамы, было очевидно, что у нас совсем нет точек соприкосновения.

Я легонько провел по ее волосам и локтем зацепил бутылку воды на тумбочке. Она с грохотом упала, кровать соседки по палате заскрипела.

Аля открыла глаза.

– Привет. Как ты себя чувствуешь?

Алин перекошенный рот приоткрылся и выпустил немного слюны. После первого инсульта у нее нарушились двигательные функции, но речь не пострадала, и прогнозы были хорошие. Теперь прогнозов не было.

– Э… у… у… – сказала Аля.

– Ты не умрешь. Что ты сразу! Мы еще поедем с тобой на родину деда. Припадем к истокам. Отыщем родню. Мы же всегда хотели.

Я врал, потому что мы ничего такого не хотели. Это появление Гражины заставило меня все чаще задумываться о своих корнях. По сути, ведь я же мог под маской создания документального репортажа получить и собрать всю необходимую мне информацию. Я вдруг сентиментально представил себя бредущим по проселочной дороге в поисках нужной деревни. Вообразил какие-то хаты – заброшенные и еще жилые вперемешку. Туземцев края: сухеньких старичков и старушек с морщинистыми, как моченые яблоки, лицами. Что бы я там нашел? Ценные артефакты или jeden popiół[1]?

Я завис на этой мысли, тупо разглядывая исколотые Алины вены на руках. Почему я стал об этом думать вообще? Видимо, старел. Хотя к земле меня, слава богу, не тянуло.

– Подыми-то бутылку-то, – снова заскрипела соседняя кровать.

Я оглянулся. Женщина недовольно переводила взгляд с лежащей на полу бутылки на меня.

Я поднял воду и оставил стоять рядом с тумбочкой.

– О́н-ни… – сказала Аля.

– Виталий его покормит. Все хорошо, – заверил я.

Даже в таком состоянии она прежде всего думала о своем Бонни.

– А вообще, Алька, вы какие-то неправильные. Почему, спрашивается, у вас до сих пор нет дачи? Курятника, конуры с собакой, грядок с морковкой… Вот поправишься, и подумайте об этом, я серьезно. Будем проводить уик-энды на свежем воздухе, жарить шашлычок с помидорами… с чем там… с лучком!

– В эти выходные осенние ярмарки по всему городу! – компетентно встряла соседняя койка, шелестя газетой. – Сельскохозяйственная продукция от производителей и фермерских хозяйств!

– Да, конечно, – сказал я, чтоб хоть что-то сказать.

– А меня тоже навещают! И сын, и невестка. Я до выходных уже уйду! На ярмарку успею!

Я вздохнул.

– Э… у… у, – сказала Аля.

– Конечно, ты не умрешь. С чего бы это! Нужно мыслить позитивно, сказал врач. Ты пройдешь реабилитацию и скоро тоже поправишься. Наверняка не к ярмарке, но черт с ней, Алька! Купим овощей на рынке, ха-ха… – Соседняя койка заскрипела презрительнее. – Тебя ждет мама, и Юлька, и я, и Виталий, а главное, Бонни…

Kot nie ma Ali.

Через три дня Аля умерла.

Стояла такая жара, какой в середине октября почти не бывает.

Рыжие листья мертвыми бабочками валялись по всему городу, во всех парках и скверах, всю дорогу из ритуального зала до кладбища я смотрел только вниз, на это ржавое наследие, дарованное зиме, вызывающее щемящую грусть, все казалось, что я что-то не успел, пропустил, прошляпил и только я виноват в том, что мы не были близки с сестрой. Вдруг стало страшно одиноко и больно при мысли, что роптать бесполезно. Я часто пенял на бестрепетность и толстокожесть непохожей на меня сестры, а сейчас как никогда чувствовал свое ничтожество.

Аля работала нотариусом, и, кроме конторских сослуживцев, попрощаться на кладбище с ней пришли, кажется, всего две подруги с корзиной искусственных цветов. Основную часть аллилуйщиков и плакальщиц составляли знакомые матери, благоговейно прижимающие к груди пестрые, мохнатые, изнывающие на жаре букетики астр, те неутомимые старушки, которые обожают бывать на похоронах и изучать новопреставленных покойников с какими-то только им понятными умыслами. Их было предостаточно для толпы: мама всю жизнь проработала в комитете по труду и занятости населения и была очень, очень социальной. В отличие от своих потомков. Ближе к Алиному изголовью друг к дружке жались Виталий и его пожилые родители. Розовая и опухшая от слез, с белыми как снег волосами, Юлька держалась за мою мать, а мать, разом постаревшая за эти дни, с бордовыми пятнами под глазами, держалась неясно чьими молитвами. Меня смущали яма, которую вырыли так близко к дедовой могиле, и Юлькина неподходящая случаю, веселая одежда.

Сам я потел в черной сатиновой рубашке в сторонке и постоянно выпадал из жизни, пока поп, которого мама позвала на отпевание, что-то долго причитал над Алькой, затягивая отдельные слоги куда-то в божественную высь.

Я отказался смотреть на сестру. Разрешил себе не смотреть. Может быть, она выглядела так, как в графоманских романах: будто спала. Может быть, она выглядела как мертвая мертвая.

Какой-то пожилой мужик, вероятно, муж любой из старушек, панибратски придержал меня за плечо, разгадав мои намерения раньше, чем я их осознал:

– Кто первым уходит во время похорон с кладбища, тот первым и вернется.

Я скинул его руку, как раздраженный пубертатный подросток. И когда двое ушлых молодцев из ритуального агентства принялись примерять крышку к деревянной упаковке с Алей внутри, позорно сбежал. Просто развернулся и ушел, пропустив все эти невыносимые ритуалы вроде необходимости бросить трижды землицы, чтоб покойник не вздумал сниться.

Пусть она мне снится.

Молотки заколачивали гвозди в мою спину, вразнобой лягали меня, как скачущие лошади, копытами, их разбавлял Юлькин тонкий скулеж, что-то нужно было сделать, но я не помнил что или не знал.

Передо мной простирался пейзаж, испещренный каменными плитами и недавно посаженными деревьями крестов, на меня смотрели те, к кому присоединилась в своей нежизни моя сестра, их надгробные приметы предлагали решить примеры на вычитание, двоились от слепящего света, множились от слез и уплывали, я натыкался на чьи-то чужие ограды. Мир умещался на ладони вместе с зажигалкой. Я долго не мог прикурить. От меня шмонило потом, подмышки намокли, огонь ранил руки, солнце ранило сердце. Что-то надо было сделать.

Пойти и разбить фамильный сервиз на девяносто шесть персон?

Покормить кота?

Бонни умер под Новый год. От инсульта. Или от тоски.