Время: 1) Время видения – 2003 г. 2) Время написания – 2013 г. 3) Место написания: Минск.

Вечерело. Тот особенный августовский свет, играющий в прятки и сующий нос во все углы, выплескивал золотые лужи в самых неожиданных местах асфальта, швырял солнечными пейнтбольными шариками в окна домов, растекающиеся лучи дразнили, ослепляя мои близорукие глаза, заставляя щуриться и некрасиво морщить нос: я видела себя такой на фотографии, то еще зрелище. Кривые тени деревьев цеплялись за ноги, шумно дышали редкие автомобили, на тротуарах слонялись разморенные голуби, было тепло и покойно, как раньше, как когда-то давно, в позапрошлом году или в прошлой жизни, я шла домой и думала, что надо вытащить маму на прогулку, это гулко отзывалось внутри памятью о времени, когда мы еще были счастливы, были и не знали, вдруг показалось, что прогулка станет порталом в тот заколдованный мир, который мы лелеяли и ненавидели одновременно, что, если память помять, она вернет комиссионные так, как листик мелиссы, растертый между пальцами, одаряет внезапным цитрусом, и завтра суббота, и маме не придется рано вставать на автобус, не нужно будет никуда торопиться, не считая того, что по субботам у нее всегда уборка. Возле площадки с качелями малявки играли в бадминтон, играли неправильно, замахиваясь ракетками поверх собственных голов, их повадки и трогательный способ существования олицетворяли всю мою невыразимую, невысказанную нежность, я попыталась разглядеть воланчик, остановилась у подъездной двери, чтобы последить за ходом игры, но в этот момент Соня промазала, еще раз разочарованно разрезала воздух, а Стефа, которая стояла спиной, обернулась и испуганно посмотрела на меня. Словно я сделала ей замечание или собираюсь сделать. Я улыбнулась им в ответ и подумала, что в бадминтон хорошо играть в такую безветренную погоду, но она очень редко бывает в нашем городе. Здесь слишком много воды и ветра.

Войдя в квартиру, я сбросила босоножки посреди прихожей, легкомысленно манкируя сланцевым, без крупинки песка линолеумом, чего моя мама – Богиня порядка – очень не любит, и услышала их голоса из кухни, впрочем, возможно, я увидела раньше сандалики Боженки, такие бесцветные, как у детей в нераскрашенных советских фильмах, – с пряжечкой, и вьетнамки тети с россыпью стекляшек, имитирующих кристаллы, и дядины кеды с печальными усами шнурков, пошла прямиком в кухню, где они все чаевничали, вели неестественную (как мне показалось), преувеличенно громкую беседу, будто репетировали роли в спектакле и постоянно выпадали из образов, представляете, сто сорок человек уже умерли от жары в Европе, радостно говорила тетя, а мы горячий чай пьем, вот какие у нас привычки, Боженка говорила: где сахай, дядя говорил: его не сегодня завтра купят за эти деньги, это не деньги, ну у нас и их нет, отвечала мама, если только одолжить, от дядиных слов расходились круги: день Ги, день Ги, и все внезапно оборвали разговор при моем появлении. Обыденно улыбнулись вместо приветствия (тетя и Аля), а дядя вскинул руку, как Цезарь, и Боженка бросилась мне навстречу с той Барби из нашей общей с Алей коллекции, которую я начинала собирать первая, по старшинству, коллекции, доставшейся сестре в наследство, которое полагается приумножать. Мне никогда не нравились куклы так, как Але, поэтому их количество стало впечатляющим только после ее появления на свет. Я кивнула утвердительно: конечно, можешь взять, мама посмотрела на Боженку неодобрительно, Аля растерянно, а дядя сказал: так вот, дом.

Так вот, этот дом – он совсем недалеко от Лесничовки, крепкий и красивый, его быстро купят, он может заменить и дачу при желании, а можно и жить, если ты не согласишься, то я даже не знаю, ведь это такой шанс; Божена улыбнулась, демонстрируя леденец за щекой и мелкие щербатые зубы, потрясла Барби, держа за ноги, кукла тоже улыбалась, хотя ей полагалось бы заплакать от этой тряски, тетя сказала: ты не допила чай, Божена сказала: сахай, тетя сказала: никакого сахара, запей конфету, а то попа слипнется; так дешево отдают, потому что уезжают в Минск, там даже грядки есть и еще сделать можно, сколько-то там, не помню точно, но соток шесть, я думаю, – дядя по-помещичьи рассуждал о каком-то доме, мама слушала рассеянно, пытаясь изобразить интерес, чтоб чем-нибудь занять руки, разглаживала конфетный фантик – верный признак того, что ей не по себе от этого разговора, Аля ерзала на стуле и не сводила глаз с Барби, которую мучила Боженка, пытаясь заплести в косичку ее роскошные кукольные волосы, что редкость, обычно искусственные волосы кукол рассыпаются колечками и демонстрируют розовый череп, от вида которого у меня сжимается сердце, но это была самая настоящая Барби – не Синди, не Кенди, не Бетти с белостокского рынка, не Венди с даугавпилсской барахолки, у нее были восхитительные мягкие локоны и переливающееся платье, на котором проявляются сердечки, стоит провести по ткани кусочком льда. Я испытывала жалость к кукле, если куклу, конечно, можно жалеть, и одновременно своего рода облегчение, не успела подумать о том, что прогулки сегодня, видимо, не получится, как мама сказала: уже поздно, – и не ясно, что именно она имела в виду: предложение дяди сходить и взглянуть на дом или его покупку.

Дядя спросил: как Славка? – неожиданно снова обратив внимание на меня; мама растрещала, что мы встречаемся? Любопытно зачем, почему это родители всюду суют свой нос? Только я собиралась сказать, что никакой он не Славка, он – Веслав, мне нравится его полное имя, и я не собираюсь опускаться до сокращений, как передумала; что именно он хочет, чтобы я ответила? – но ответа ждал не только он, все взгляды устремились на меня, даже Боженка замерла и смотрела снизу вверх, и я вспомнила, как полчаса назад целовалась с Веславом в подъезде, как он проник мятным языком в мой рот, так, что по пояснице разбежался муравейник и закружилась голова, и нас обоих тоже немного закружило, мы взбудоражили тихую жизнь почтовых ящиков, всколыхнули их спящий режим, доступный для разблокировки только почтальонам с их равномерным бумканьем раскладываемых по адресам газет, мы включили металлическое брюзжание перекошенных от старости дверок, устроив не только страшный грохот, но и, возможно, спектакль-представление в монокль дверного глазка для жителей первого этажа, воспоминание это вызвало у меня невольную улыбку, я подумала, что уж точно не расскажу историю получасовой давности, а если бы рассказала? – я снова мысленно сняла руку Веслава со своей груди, и отстранилась, и сказала: пока, до завтра, – если бы рассказала, каждый из них вспомнил бы, как целовался в шестнадцать лет, с кем и при каких обстоятельствах, но, пожалуй, если не все, то кто-нибудь с насмешливой физиономией принялся бы туманно намекать, что мне еще вообще-то думать о таком рановато,

еще рано, какие пустяки, седьмой час, сказал дядя маме, продолжает гонять на мопеде Славка? Учится в хабзе, да? Он такой шустрый малый, ты поосторожнее, – как я и предполагала, дядя засмеялся, и тетя одернула его, дескать, не твоего ума дело, а мама совсем поникла, ей был неприятен этот разговор еще больше, чем мне, но дело было не во мне, а в доме, который ей сватали, я это видела и не хотела вникать, Боженка уселась на табуретку и буравила взглядом Барби-секретные-сердечки, я решила, что не открою ей тайны айсбука, который делает платье розовым, может быть, она потеряет к кукле интерес? Аля больше не смотрела на них, залезла на тумбочку возле окна, которую мы обе часто использовали вместо стула, чтобы поглазеть на улицу из кухни, мне захотелось как-то ее утешить, с другой стороны, меня обожгло внутри, что это была моя кукла, это мне привезли ее из московского «Детского мира» в 92-м, это я жила с ней одиннадцать лет, дольше, чем с Алей, ближе, чем с Боженкой. Я села на свободный стул, где обычно сидел папа, пахнуло чайным ароматизатором, сладким химозным персиком: Боженка пролила чай, пятно на глянцевой столешнице имитировало контуры Италии. Я взяла кусок пирога, к которому никто не притронулся, все предпочитали «Птичье молоко» и громкие слова, что росли, как на дрожжах, поднялись лучше моего пирога, зато пирог был все равно вкусный, а разговор пустой, сказала мама, я одна не буду ничего решать, дождусь его. Дядя презрительно поджал губы, потому что знал – все знали, – что мама сама принимает решения, а папа всегда соглашается, даже если не согласен, – и потом Гражина через год поступит учиться и уедет, незачем что-то менять теперь, сказала мама, оставила наконец в покое фантик, сложенный в блестящий квадратик, и посмотрела в окно, а Аля обернулась и посмотрела на нее, и Боженка спросила: лачока?

Достаточно просто прогуляться, подойти, и ты оценишь издали, что можешь упустить, необязательно заходить, нудил дядя, тихонько посмеиваясь, тем смехом с мехом превосходства на скользкой подложке своей сущности, с пушистой, как его усы, радостью: хе-хе-хе, мне вдруг захотелось ударить его по меховым губам, мама сказала: давай сходим, хорошо.

– Лачока? – спросила Божена.

Все облегченно выдохнули, будто только и ждали сигнала подняться из-за стола, побросали фантики, чашки, беседу, бесов, еду на милость домовому, мне хотелось остаться, но мама как-то умоляюще посмотрела, и я сразу сдалась, Аля тоже, соскользнула с тумбы, как живое серебро, тетя сказала: ты ей волосы оторвешь, Боженка, осторожнее.

– Лачока, – сказала Боженка.

– Нет расчески, нет расчески, нет… – забормотала Аля, пытаясь забрать куклу, но Боженка взвизгнула и убежала обувать свои нераскрашенные сандалии, зажав Барби между своими толстенькими ножками, тетя сказала: положи куклу на место, – но Боженка сделала вид, что заплачет, мама сделала вид, что разрешает, Аля сделала вид, что прощает, тетя сделала вид, что сделала все возможное, дядя не слышал, я промолчала. Подумала о том, чтобы пойти босиком, но не решилась, потому что все вошли в свою необязательную обувь и вышли на улицу, распаренную, как баня, желтую, как с картины Ван Гога, с расплывчатыми скамейками у подъездов, занятыми силуэтами изможденных зноем соседей, чьи дети гроздьями висели на металлической «горке» или с чудовищным грохотом совершали на нее свои забеги, и мы шли мимо всех них молча и торжественно: мама с тетей, дядя с Боженкой, Боженка с Барби вниз головой и немного с дядей, я с Алей. Память ныла, как заноза.

Мы свернули за угол дома и пошли в сторону Лесничовки, не пошли, а скорее поплелись, передвигаясь с черепашьей скоростью, навстречу нам шли взрослые люди с полотенцами и маленькие люди с ведерками, позади нас шли такие же люди, только их полотенца и ведерки были мокрые.

Мама обернулась к дяде и сказала, что тоже сейчас искупалась бы, вода, наверное, еще теплее, чем днем, и если завтра не соберется дождь, она пойдет купаться, несмотря ни на что, хоть вода у берега уже «цветет», но если зайти на глубину.

Я подумала, лучше бы мы пошли и поплавали сейчас, а не все это.

Дядя сказал: это тот дом, который ты могла видеть миллион раз, миллион раз проходила мимо, ты просто не представляешь пока, что это именно он и что его отдают так дешево, – по-прежнему непонятно запальчивый, он продвинулся вперед, приводя свои доводы, из-за этого мы все перемешались, перетасовались, как карты, и пошли не парами, а как придется, то настигая друг друга, то отставая, перешли, не глядя по сторонам, дорогу, которую Боженка уже почти подметала волосами Барби, но я заметила на обочине чуть поодаль Веслава с приятелем – у них был, должно быть, интересный разговор, его приятель бурно жестикулировал – и подумала: боже, сделай так, чтобы их не заметил дядя, и, к счастью, он был весь в своей домовой эйфории, точно вовсе и не наш родственник, а агент по недвижимости, которому посулили большой процент за сделку, к тому же нам навстречу, как маленький пони, затрусил Валет – все в округе знали эту дворянскую морду, кто-то подкармливал его, кто-то не обращал внимания, мы принадлежали к числу последних, но я немного пожалела, что у меня ничего нет с собой, когда он потянул своим кожаным носом, принюхиваясь к моим голым коленкам,

и тут Аля неожиданно побежала вперед, смешно и косолапо закидывая ноги, побежала уверенно, точно знала, куда бежать, и никто не остановил ее, все как будто даже специально замедлили шаг, и прежде, чем дядя сказал: вот он! – она ловко открыла железную калитку и юркнула в чужой двор.

Этот оранжевый дом с верандой, с разномастными наличниками – старыми и новоделом, с волнистой замшелой крышей, дом, воцарившийся посреди небольшого, ухоженного сада, мы, конечно, знали. Перед торцом под окном нарядно цвела мальва. В тени плодовых деревьев стояли добротные деревянные, видимо, самодельные качели, на которых уже взлетала Аля. На задворках виднелся парник и какие-то грядки.

– Как же они продают все это? Прямо сейчас? – спросила мама. – Вместе с урожаем? Так не бывает.

Аля качалась и, кажется, смеялась, я не разглядела, я все ждала, когда мама откроет калитку и тоже войдет и позволит тем самым всем остальным войти, как будто от нее требовалось специальное разрешение, но она только растерянно разглядывала дом и сад из-за забора, и дядя с тетей молчали, а Боженка уселась на корточки и захныкала, что устала и хочет домой. Барби на ее коленках улыбалась все еще голливудской, но уже немного страдальческой улыбкой. Аля качалась.

– Какая теперь разница, – сказала мама. И это все, что она сказала. И это все, что нужно было сказать с самого начала. И все знали, что это нужно было сказать с самого начала. Даже дядя. Еще там, на кухне. Разница не разнилась, ее не было.

Аля качалась.

Никто не возразил, не предложил маме поговорить с хозяевами, даже дядя как будто успокоился, на его лице читалось чувство исполненного долга, поэтому все как по команде неторопливо повернули назад и поплелись домой, изнывая от зноя, оставляя дом и мальвы, веранду, которую медленно поджигало солнце, яблони и груши, качели и качающуюся Алю, которая была везде и нигде, уже год терялась в толпе на рынке, убегала без спроса на озеро, сидела на тумбочке у окна днем и ночью, мельтешила перед глазами везде, как когда-то давно, в позапозапрошлом году или в прошлой жизни, и нигде.

Я обернулась, но она качалась и не смотрела в мою сторону.