«Я живу в одном и том же городе, на одной и той же улице почти всю жизнь. Эта улица названа именем героя войны, культ которого в начале девяностых развенчали. Точнее, пытались развенчать. Мнения разделились. Все зависело от приверженности людей легенде. Мой отец поверил вновь открывшимся фактам, а я так и не решил для себя, во что верю. Почему-то я никогда не могу ничего решить определенно и однозначно. В отличие от меня, отец всегда имел свое мнение по любому поводу.

Когда я родился, ему уже стукнуло сорок три, поэтому странно было думать, что когда-то он был молод и именно он, а не кто-то другой изображен на черно-белых фотографиях пятидесятых годов. Я унаследовал папин высокий лоб, который, по словам одной моей бывшей, придавал мне вид “думающего интеллигента”.

В детстве я любил просиживать часы напролет за просмотром фотографий, не листая официальный бордовый плюшевый альбом, а роясь в большой картонной коробке, перебирая сгруженное туда задокументированное прошлое, как исторически важные черепки и слитки. Каждое выуженное из моря снимков неизвестное лицо делало меня в собственных глазах археологом, совершившим важное открытие. Я не всегда знал, кто кому приходится на этих снимках, где мамина сестра, а где просто подруга, чей одноклассник позирует рядом с мотоциклом и чья именно соседка задорно смеется, не глядя в объектив. Это не имело значения. Гораздо важнее было то, что мир, оказывается, существовал и до меня. Наверное, как все дети, тогда я еще чувствовал присутствие Великого Зодчего, который устроил пошедший трещинами, подернутый туманом таинственности Тот Свет Выгоревшей Сепии и Этот Свет, где был я, – цветной и трехмерный. Новоявленный мир из коробки вторгался в мое настоящее тысячами вопросов, но, очевидно, я родился таким: любопытствующим, но не навязчивым, тихим, притаившимся наблюдателем, не вмешивающимся, не перебивающим, не встревающим в разговоры взрослых. Я смотрел, домысливал и молчал. Сосредоточенность на мелочах помогала развивать воображение. В какой-то момент я перестал всему удивляться.

Странно, что мне вообще удалось стать журналистом. А может, именно из-за неспособности удивляться я им и стал?

[Два холостых щелчка зажигалки. Пауза. Тяжелое дыхание курильщика.]

Район, в котором я живу, был задуман после войны как “город в городе” и спроектирован немецкими архитекторами. Это особенно любили подчеркивать в моей семье, из чего я довольно рано сделал вывод, что не все немцы – фашисты. Все детство я прожил в уютной сталинке с красивым фасадом и маленькими балкончиками, одной из трех на бульваре, венчающем район. Квартиру с высокими потолками и толстыми стенами в свое время получил дед, будучи видным партийным деятелем, а спустя годы отвоевала Алька, его бойкая внучка, правда, не без помощи своего расторопного и почти всемогущего мужа.

Мой отец умер спустя год после выхода на пенсию, и Алька с мужем выкупили за долги у неблагополучных, пьющих заводчан квартиру в хрущевке, зато в пяти минутах ходьбы, где после ремонта поселилась мама. Чуть позже, когда мне стукнуло двадцать и я внезапно и мимолетно сделался писателем, сестра подарила мне эту однушку в самом начале квартала, пересеченного Партизанским проспектом. Таким образом, все мы живем поблизости: семья сестры осталась в элитной трешке, отвязавшись от пожилой матери и студента-оболтуса. Алька могла построить новое жилье, но спальный район ее не прельщал, а громоздкие, обезличенные муравейники в центре пугали хуже чумы.

То ли дело здесь, где привычная геометрия города ломается благодаря твердой руке строителей светлого будущего из прошлого: малоэтажная застройка на широких цветущих улицах, без уродливых типовых многоэтажек, без серых однообразных рядов панелек, море воздуха и пространства.

Я помню те времена, когда все было наоборот: “центровых” пугали нашим районом, живописуя беспросветность и убожество заводского квартала с его жителями-алкоголиками, соответствующей атмосферой и антуражем.

Теперь многие молодые семьи не прочь поселиться здесь, привлеченные эстетикой прошлого и зеленью дворов, киношники то и дело выбирают эти улочки в качестве натуры для съемок, но время беспощадно, перемены неизбежны, и остается надеяться, что район не пойдет под бульдозер, а получит молитвами энтузиастов статус историко-культурной ценности.

“Остается надеяться…” Блядь, откуда это? Как давно я собрал все эти канцеляризмы, штампы и клише, интересно?.. М-да… Сокровищница мозга с возрастом опустела. Золотовалютный запас слов исчерпан… Ха-ха-ха! Разрыв дипломатических отношений с разумом! Ха-ха-ха-ха-ха!

Кхм… кхм…

Именно ради того, чтобы сохранить память об этом месте и этой улице, о моем детстве, прошлом и настоящем, мне стоило бы написать книгу. Но годы журналистики наложили свой отпечаток. Все художественные полеты мысли разбиваются о казенное, вышколенное, бездушное косноязычие…

Что я хотел записать… А, да! Отец…

Я все чаще и чаще оглядываюсь назад в попытках его разглядеть. Без него я живу уже дольше, чем прожил с ним. Он не шатался по подворотням с работягами и не пил на лавочках у подъезда, не колотил мою мать и не обижал нас с сестрой, никогда не задерживался на работе и никуда не смывался по выходным, но всегда был так далек, что казался неосязаемым. Недосягаемым. Как карандашный набросок, который не сочли нужным раскрасить. Как снимок, который забыли проявить. Он не желал проявляться. Выпячиваться. Выступать вперед. Но если уж выступал, это было веско и значимо. У него всегда имелось свое мнение. Которое он никому никогда не навязывал. Должно быть, людей вокруг, включая семью, он расценивал так же, как своих учеников: захочешь – выучишь, на нет и суда нет.

Жизнь отца была омрачена тотальной нелюбовью его отца – тавтология отнюдь не забавная, – нелюбовью, ставшей притчей во языцех. Эту притчу, как и полагается всем порядочным притчам, передавали эзоповыми полунамеками, и мне так и не довелось узнать, что между ними произошло.

Отец умер, когда мне было девятнадцать.

Деда не стало, когда мне было три.

Семейные предания гласили, что это был нелюдимый, вспыльчивый, никогда не улыбающийся человек, который ни с кем не говорил о своей работе и еще в юности отказался от родных – всей большой деревенской семьи, жившей где-то на севере Беларуси. Родственников он, скорее всего, стеснялся. Возможно, они могли бросить тень на его выдающуюся партийную персону. Известно, что дед был антисемитом, не выносил разговоров о религии, терпеть не мог поляков, притом что его мать была полькой. Если кто-нибудь обращался к нему по имени на польский манер, с ударением на первый слог: А́дам, у него темнели глаза и начинали ходить желваки на скулах – Алька однажды проговорилась. Да, пока помню, какое-то время в семье мусолили забавную историю, связанную с Алькой как раз: деда хватала кондрашка, когда с ним заговаривали по-белорусски, он воспринимал белорусскую речь едва ли не как личное оскорбление, начинал рвать и метать и однажды дома, в порыве ярости, прокричал, что такой-то не умеет нормально разговаривать, а только выёбываец-ца! Алька, которой на момент инцидента было лет восемь-девять, запомнила это слово и однажды ввернула в разговоре, продемонстрировав свое IQ и понимание контекста.

Дед скоропостижно скончался в очень преклонном возрасте, по иронии судьбы в один день с папой римским Павлом VI.

После его смерти бабушка Даша разорвала все их совместные фотографии. Все его фотографии. Все малюсенькие карточки с его изображением, обычно насмерть приклеенные к бланкам справок и документов. Остались только те снимки, где она была одна или с подружками. Где отец был с друзьями. Мамины близкие. Какие-то застолья… Я так никогда и не увидел, как выглядел мой дед. Даже его памятник обезличен.

Бабушка пережила его всего на три года, хотя была много моложе. Но о ней говорили: после ухода Адама Дарья наконец-то зажила! Только тогда она воспрянула духом! Говорили так, словно она прожила без него еще тридцать лет.

Память о деде тщательно стиралась. При жизни он отвергал всех, и все после его смерти отплатили ему той же монетой.

А на моем отце осталось клеймо нелюбимого сына. В свою очередь, когда появился я, папа тоже не понимал, как вести себя. Иногда он как будто даже забывал, что у него есть кто-то, кроме Альки. Из-за возраста в школе многие считали его моим дедом. К счастью, школы нам достались разные. Отец был тихим, скромным учителем географии. Вроде бы удовлетворенным своей работой. Вроде бы – потому что не умел проявлять своих чувств…

…А я? Умею?..

[Пауза. Вздох.]

Во всяком случае, несмотря ни на что, папа умудрился жениться, пусть и довольно поздно по тем временам. Дать жизнь мне и Альке. Выпустить несколько классов. А я научился только оглядываться на него, как он оглядывался на деда. И никому не дал жизнь. Не преподал ни жизненных уроков, ни урока географии!.. Никому не рассказал, что север Беларуси отличается холмистым рельефом, а юг – равнинным. Даже когда писал какие-то статьи, никому не запомнился. Кто последние двадцать лет вообще читает газеты…

Я – другой. Распущенный, сентиментальный, мягкотелый, одинокий. Кто, впрочем, не одинок?

Годам к четырнадцати я нашел себе прибежище от одиночества – книги. Они заменили мне друзей и никогда не надоедали. Расстраивало только то, что книг было невероятно много, но и всего прочего бесполезного в жизни, на что приходилось распыляться, – не меньше.

Однажды я решил, что пора запечатлеть свой собственный мир, и начал писать сам. Сначала этот мир был картонным, потом стал немного походить на театр, потом у меня все больше начало получаться. Писать заметки в газеты, стихи в тетрадку и свой роман я начал одновременно. Я мнил себя гением, так оно и было, вероятно… Какое-то время я даже носился с идеей, что явлюсь перевоплощением Артюра Рембо. Потом у меня появились другие кумиры, а приятели показали еще один беспечный и безумный мир, дверь в который открывал алкоголь. Ни отец, ни дед не употребляли спиртного. Мамины родственники тоже придерживались строгих моральных принципов. В отличие от недисциплинированных сверстников.

Улица и “пьющий район” сломали мою генетику, и я незаметно пристрастился к рюмке. Что бы на это сказал мой отец? Который всегда имел свое мнение, но никогда его не навязывал? Какие чувства он испытывал ко мне на самом деле?

Я пытаюсь высмотреть его в прошлом, его любовь ко мне в прошлом, пытаюсь почувствовать себя ветвью, которая стала возможна благодаря корням… Но чувствую только щекотку от солнечного света, запутанного в листве… Такого же неуловимого и непостижимого света, как мой отец.

В теплое время зеленые огромные деревья, которых много в моем районе, создают впечатление нездешности. Будто это и не столица вовсе и до центра не полчаса, а вся жизнь. Целый ряд каких-то деревьев виден из моего окна. Что это: тополя, вязы? Платаны? Это так глупо – не знать даже названий деревьев возле собственного дома! Надо будет выйти и просто разглядеть их получше. Проблема в том, что без специального приложения и “Гугла” я все равно ничего в них не разберу…

Конечно, мой отец не был бы мной доволен.

Что бы он сделал, если бы узнал, каким я стал? Отказался бы от меня, как от деда Адама?

Выходя на пенсию, он внезапно изменил свое отчество. По-белорусски это, кстати, звучит более точно: iмя па бацьку.

Ни с того ни с сего взял другое имя по отцу и стал Иваном Михайловичем.

Я тогда учился на первом курсе, был поглощен головокружительными переменами и впечатлениями юности и воспринял этот факт жизни отца как некое недоразумение, без которого ему не оформляли документы. Лишь много позже я задумался: а для чего, собственно, был этот демарш и почему Иван Адамович не стал Иваном Петровичем, например, или Иваном Ивановичем? Что это вообще было? Так не бывает!

Но факт оставался фактом: отец изменил отчество. А спустя год умер.

На его памятнике медальон с фотографией и новое имя по отцу.

Что еще…

Надо бы и впрямь поговорить с Алькой, подробности разузнать. Она наверняка что-то знает. А потом набросать план, и если идей наберется достаточно… Угу, если бы я писал книгу, пришлось бы ставить дисклеймер о том, что «все совпадения и бла-бла…», а это полное вранье. Никаких совпадений, никаких случайностей.

Итак. Нужно составить список вопросов для Альки… а может, и у мамы спросить?.. Нет, маму впутывать не буду. Документы какие-то у Альки хранятся, наверное… Только надо нагрянуть к ней, когда она будет без своего дорогого, очень дорогого Виталия…

Не так уж и плохо, кстати, наговаривать на диктофон, не знаю, что там Гражина не может донести до тетрадки… Расшифровывать, конечно, текст потом – малоприятное занятие, я и интервью расшифровывать ненавижу…»

One, two, three, one, two, three – drink! – пропел телефон.

Легок на помине.

– Алло, привет, на ловца и зверь бежит! Я только что вспоминал тебя. Не тебя, в смысле, вас с Алькой!..

…

– Как это случилось?

…

– В какой она больнице?

…

– Маме звонил?

…

– Ну и правильно, пока не звони.

…

– Я сейчас приеду.

Запись завершена.

30 мая, 18:15

«Я живу в одном и том же городе, на одной и той же улице почти всю жизнь. Эта улица названа именем героя войны, культ которого в начале девяностых развенчали…»

Переименовать

Поделиться

Сохранить как

Удалить

Удалить запись.

Удалить 1 запись?