Днем – было что-то около двух – я топтался на ее пороге. Светло-зеленая дымка мая канителилась в тонкой солнечной паутине за окном. Столпы золотистой пыли кружились в маленькой комнате, никуда не оседая, слабо подсвечивая прямоугольник, в котором она стояла. Я не знал, как расценить ее молчание, она не приглашала войти. Старательно изображая непринужденную спонтанность своего прихода, будто я не таскался сюда каждый день, как на работу, я сказал, что на улице странно холодно. И безотчетно шагнул навстречу. Она пятилась от двери, шаг за шагом, пропуская меня все дальше и дальше, кажется, чем-то страшно смущенная. Я не сразу понял, чем вызвано чувство неловкости, написанное на ее лице. Она словно извинялась за себя, такую, какая есть, невнятно бормоча какие-то свои мантры:

– Говорят, всегда холодает, когда зацветает вишня… и мы сегодня расходимся напрочь в понятиях с красотой. Хорошо, что с тобой можно быть непричесанной, ненакрашенной – просто любой посреди дня и ночи. Ты даже не удивишься.

Кажется, я глупо улыбался, так явно в этот момент был потрясен ею. Облик ее постоянно менялся, каждое мгновенье я открывал все новые черты. В ту минуту она показалась мне нереальным видением в сером платье, ставшем вдруг златотканым. Свет лестно подыграл ей, окно выплеснуло концентрат разнокалиберных лучей, а вспыхнул я. Сказал, чтобы что-то сказать: «Мы с Ариной купили мне кепку», достал кепку из пакета, надел на голову, и она засмеялась. Она смеялась громко, прижимая руки к груди, касаясь пальцами подбородка, и мне вдруг показалось, что она смеется не из-за кепки и не из-за того, что я ее неправильно надел. Мне показалось, что она смеется, потому что понимает и знает намного больше о моей любви к ней. Что она догадалась обо всем раньше, чем догадался я сам. И тогда я ее поцеловал: в своей нелепой кепке, схватив за плечи, невольно прижимая к себе ее заломленные руки. Это длилось, конечно, не дольше десяти секунд, но оглушительная тишина, последовавшая за действием, убившим Гранин смех, показалась вечностью. Вдобавок все вокруг кружилось и не фокусировалось, как у персонажей фильмов, когда они здорово прикладываются головой.

Прежде чем я совладал с собой (никаких «прости» и потупленных взоров), она уже ускользнула, и солнце воровато, на цыпочках, ушло следом, комната потемнела, стала обыкновенной и мышиной, уже ничем не примечательной, поддерживая свой образ лишь известными мне репродукциями на стенах и беспорядочно громоздящимися книгами на стеллаже. И чай, когда я вошел в кухню, уже дымился в двух неодинаковых чашках из разных сервизов. И она снова улыбалась. Так, как если бы ничего не случилось.

Я спросил, как у нее дела.

– Идут, – ответила она, уже без улыбки и эмоций на лице.

Я понял, что обречен. Не то чтобы я ждал, что она бросится мне на шею… Но если бы она шарахнулась от меня, было бы легче. Что может быть хуже равнодушия.

– Почему ты ничего не делаешь? Почему ты ничего не говоришь, не протестуешь, почему, черт возьми, ты не остановила меня?

Она принялась выбирать нож в металлической подставке для столовых приборов, производя неимоверный шум.

– Потому что я знала, что так будет, – просто сказала она, буднично заглянув в холодильник. – Меня все целуют. Один раз даже на улице пытались. Я привыкла. Наверное… И надо же, именно сегодня… у меня нет сахара, но есть малиновое варенье. И если ты его ешь без ничего, без хлеба, то я могу открыть…

Так не бывает. Она опять сломала какой-то мой шаблон. Я махнул рукой и взял чашку, нерешительно замерев у шаткого, кособокого кресла. Оно стояло возле окна, и обычно в нем сидела Граня.

– Но ты, наверное, голоден? – спросила она. – У меня ничего нет. Хотя я собираюсь сварить суп для Героя, он приедет и обрадуется. Как ты думаешь, курица варится недолго?

Она заглянула в кастрюлю, с сомнением повертела в руках нож, который все еще держала. Он чем-то перестал ее устраивать, и она вытащила из подставки другой. Достала из мойки пакет с зеленоватой картошкой и старую, наверное хозяйскую, миску из вытертого пластика.

– Ты никогда не перестаешь меня удивлять, – сказал я, опускаясь в кресло, так и не дождавшись приглашения. – Наконец-то я застал тебя дома. Знаешь, я ведь приходил к тебе несколько раз… Не мог придумать, понимаешь, чем заняться в отпуске, скучно. А мы не виделись почти месяц… – Она кивнула головой. – Ты живешь у него?

На самом деле мне хотелось спросить: «Ты спишь с ним?» С тех пор как появился этот герой ее романа, его так никто и не называл иначе, чем просто: Герой. Не знаю, было ли это прихотью Гражины или просто затянувшейся шуткой. Но все привыкли к его безымянности, в том числе сам Герой. И я. Наверное, он был неплохим малым, однако я смиренно ждал, когда им надоест сожительствовать с тоской друг друга и они разбегутся. Только вот судьба, казалось, ополчилась на меня и не внимала. Потому что Граня сказала: да; сказала: я жила у него.

Эти слова или то, что я наблюдал за Граней, сидящей за таким неподходящим ей и нелепым занятием, заставили меня нервничать. Что, если у нас никогда ничего не будет, только эти встречи на кухне. Которые однажды закончатся тоже. Собирая остатки самообладания в кулак, я пожалел, что не позвонил заранее и не позвал ее в кафе. Возможно, все было бы иначе.

– Не знаю, что будет дальше, правда… – Она вытащила из миски морковь, поскоблила ее тупым ножом. – Он очень хороший, но это все так неожиданно.

– Как то, что ты варишь суп.

– Да, почти что так… – согласилась она. – Я не хочу понимать и принимать некоторые вещи, я теряю память, когда меня учат жить, мне так хорошо с собой, но жизнь переменчива. Все меняется! Ты замечаешь, как все непостоянно?

Я ничего не ответил, ибо что я мог сказать. То, что Гражина чистила все эти овощи, и то, как все это мельтешило, пропадая в раковине по мере очистки, – стесняло меня. Было неловко – не столько за себя, сколько за нее, я не только не мог вообразить ее за такими бытовыми занятиями, мне и в голову не приходило такое воображать. Не думаю, что я вообще когда-нибудь думал о человеческом в ней. Наверное, стоило предложить помощь, но я молчал. Только смотрел на Гражину в болезненном оцепенении, почти не чувствуя ее присутствия, не чувствуя своего присутствия, вода тонкой струйкой бежала из крана, она тщательно рассматривала каждую картофелину, близоруко щурясь. Я подумал, какой это неприятный сон, все испортивший и тяжелый сон – грязная лужа, в которую вступила моя белоснежная кроссовка мечтаний, сон-катастрофа, целящийся в меня метеоритом реальности.

– Все меняется, – повторила она зачем-то, неумело нарезая картошку в глубокую миску.

Я думал о том, что до сих пор совершенно ничего о ней не знаю, пока она отважно стучала ножом по овощам на разделочной доске. Мне хотелось, чтобы этот процесс закончился как можно скорее. Чтобы она отошла от этой проклятой плиты и мы смогли наконец нормально поговорить.

– Меняется… Ты намекаешь на то, что влюблена в него? – спросил я и тут же испугался возможного ответа. Продолжал цепляться за любой шанс, как кот за край ванны.

– Я ни на что не намекаю, – сказала она, опуская овощи в кипящий бульон, – меня страшит все на свете. Но я склонна очень сильно увлекаться людьми. Хранить их у себя внутри для вдохновения. Потом эти образы, которыми я увлеклась, могут разочаровать меня так же быстро, как некогда очаровали. Я часто выдумываю людей более прекрасными, чем они есть на самом деле. Но это все-таки лучше, чем видеть во всех чудовищ, верно? А Герой, что ж, он очень много значит для меня, как оказалось…

Она замолчала, испугавшись своей откровенности, и застыла с миской у плиты, не решаясь обернуться. Я почувствовал, что ее спина сейчас начнет двоиться, троиться, множиться, как в бабушкином трельяже.

Подумать только, так раскиснуть из-за того, что она готовит кому-то суп. Нет, это просто запах лука… Черт, соберись, слюнтяй!

– Нам стоило поговорить раньше… Ты тоже ужасно много значишь для меня, Сева… Правда.

– Ну вот и прекрасно, – сказал я как можно естественнее. – Ты тоже… Мой лучший друг. Поэтому можно сказать правду. Ты пишешь чертовски скверные стихи. Пора это признать.

– Ну, хорошо. Хорошо, что ты так считаешь. Значит, ты запомнил. – Она засмеялась.

– Красное и зеленое? Нет, они просто графоманские и пошлые. Вот и все. Не о чем говорить, – выпалил я.

Она обернулась и пристально посмотрела на меня. И в эту же минуту вспыхнуло полотенце, лежащее слишком близко к конфорке. Я апатично подумал, что иначе и быть не могло. Мне даже показалось, что я сам его поджег своей болью. Других чувств и эмоций не было. Она все видела и понимала. Интересно, как долго.

Мечтательно мятное полотенце занялось как-то сразу, оранжево-черным, без предварительного тления и ожидаемой васильковой каймы. Граня оторопела, а у меня чесались руки выплеснуть на пламя ее суп. Вместо этого я хладнокровно снял крышку с кастрюли и накрыл огонь, приложившись для верности несколько раз. Внутри меня самого вдруг заполыхал такой пожар, что казалось, я вот-вот расплавлюсь. От ее близости потряхивало, как в лихорадке. Она продолжала стоять истуканом с пустой миской. Не очень понимая и не заботясь о том, что делаю, я вернул крышку на кастрюлю, взял миску из ее рук, сунул в нее остатки полотенца, бросил миску в раковину. Подошел к окну и распахнул его. Улица стала яркой и звонкой без пыльного стекла.

– Спасибо, – сказала Граня. – Я что-то растерялась.

Я поспешил вернуться в кресло, опасаясь, что она его займет, тем самым указав мне на дверь, но она присела на табуретку возле раковины, даже не удосужившись придвинуть ее к столу.

– Расскажу тебе кое-что по секрету, – сказала она. – Я пишу роман. Не знаю, сочтешь ли ты и его графоманским, в любом случае до завершения я тебе его не покажу. А может, и вообще не покажу. Мне просто хочется с кем-то поделиться, а Герой, знаешь, не очень разбирается в таких вещах. Но меня уже просто распирает, я не могу носить это в себе. То, что я пишу, конечно, не «Сонное царство», но я и не стремлюсь к чему-то подобному.

– Я тоже расскажу тебе кое-что по секрету. Тайком что-нибудь пишет каждый второй в редакции. И все шепчут мне это на ухо.

– Ты не веришь в меня…

Гражина импульсивно поднялась, взяла ложку и энергично помешала в кастрюле, чтоб скрыть досаду. Не знаю, чего я добивался: хотел только задеть ее? Или вывести из себя?

– Сто тысяч миллионов стихотворений в прошлом веке уже написал Кено. А что касается романа… Давай начистоту… Ты что же – чирикаешь в прозе то, что тебе не удалось начирикать в рифму? – Я закурил без спроса, с наслаждением втягивая дым: в кухне все равно висел чад от сгоревшего полотенца и запах разогретого уличного асфальта – неверное майское солнце к обеду соблаговолило включиться и начало припекать. – Я о том, что, пока ты писала стихи, это было другое. Но откуда у всех такие амбиции – непременно написать роман? С чего ты взяла, что способна?

– Но ты же тоже не знал, ты просто поверил в себя, верно? Я не могу объяснить так просто, с чего взяла, ты и сам знаешь. Когда человек пишет, его будто ведет что-то: одни считают, что интуиция, помогающая разведать непознанное в себе, другие – что Провидение…

– Хуже всего, если его ведут писательские курсы. Что ты будешь делать с этим текстом? Обманываться, что он прекрасен? Распечатаешь на принтере в трех экземплярах? Издашь за свой счет? О чем ты можешь написать, разве ты знаешь жизнь? Дай угадаю: ты построишь какой-нибудь нелепый сюжет и будешь воплощать его через сны героини, так? Я это проходил со своим романом. Все пишущие, мнящие себя писателями, через это проходят. Эти дешевые манипуляции читателями. Эти штампы, штампы, штампы! Возомнить себя Гомером и посредством снов навязать свою авторскую волю! О, эти отвлекающие от основного действия, высосанные из пальца сценки кошмаров! Тебе снятся сны? Ну, конечно, снятся, ты записываешь их в… ночник? – помню-помню, и таскаешь оттуда в текст свое бессознательное. Ты замечала, что в снах мы всегда непременно моложе и лучше, даже если голые и обиженные, униженные и оскорбленные? Даже если выступаем в роли палачей и убийц или праведников и мучеников – это делают наши лучшие версии. У наших снов нет конца. Оттого нам кажется, что наши жизни бесконечны тоже. Как тут не поведать миру о нас, таких значимых и значительных, умных и великих?

– Я не согласна. Не согласна с тобой. – Гражина обернулась и пристально посмотрела на меня. Она пыталась считать по лицу, насколько я сам верю в то, что говорю. Я не отвел взгляд. Мне показалось, что она вот-вот заплачет. – В снах мы такие, какие есть, без прикрас. Мы – то, что нам снится!

– Ну, хорошо, угу. Напиши об этом. – Я весь изошелся на сарказм. – И кто там будет объектом твоей безусловной любви? Твой Экс или, может быть, Герой?

– Это будет роман не обо мне и не о любви в общепринятом смысле. Скорее о нелюбви. Это будет история на фоне Истории о том, как некоторые уже с рождения, невзирая на обстоятельства, ощущают свою полную непригодность к жизни. Ладно, в какой-то мере я тоже ее ощущаю. Большинство людей ведет себя так, будто все они у себя дома в этой жизни, – понимаешь? А я нет. Я чужая. В гостях. И в постоянных поисках дома. Неуместная и неместная. Тебе, наверное, сложно это понять, ты всю жизнь прожил в одном городе, в одном и том же месте. – Она пожала плечами.

– Уверяю тебя, Граня, проблемы личного поиска уже набили оскомину, переоценены и все менее актуальны. Не в жизни, но в литературе точно. Все они считываются только как публичное самолюбование, не больше.

– Но я все-таки попытаюсь тоже… заполнить пустоту своего существования. Устала обманывать себя, развлекаясь в редакции. Я могу не стать писателем, но я могу попробовать. Ты прав в одном. До меня нет никому никакого дела, и не исключено, что моя попытка окажется провалом. Но когда пишешь, так хорошо получается прятаться от времени и обстоятельств. Ты живешь внутри текста и как будто бы имеешь право на жизнь. И текст, ты задумывался? – он же живой…

– Я уже не помню, как это. Наверное, – сказал я, намеренно солгав. Дым сигареты повис облаком, и я делал все, чтобы смотреть на него и больше не смотреть на Гражину.

– Знаешь, я тут шла по улице, и вдруг сюжетный поворот. Я его встретила, едва свернув за угол. Он ловко зацепился за карабин моей вчерашней главы, потому что я никогда не знаю, что будет дальше и чем дело кончится. И вот совпало и защелкнулось. Все разом пришло в движение, персонажи завели свои диалоги, и я уже была не я, я была не собой, а героиней Голдберг в «Привидении»…

– Возможно, стоит время от времени тестироваться на вялотекущую шизофрению? – предложил я.

– …мне стало просто жизненно необходимо срочно присесть, где угодно, и фиксировать. В заметки телефона хотя бы. Но я не могла, я торопилась. Не могла опоздать туда, куда шла, не спрашивай. Помню, у меня потемнело в глазах, я быстренько включила диктофон и что-то наговорила на ходу, чтоб схватить из хаоса улицы мое нужное и успеть сохранить на потом насыщенный раствор из этого сюжета, а дома разбавить его по вкусу. Прохожие смотрели на меня искоса, прямо как ты сейчас. У нас не очень-то принято разговаривать, идя по улице, не то что глубокомысленно держать телефон микрофоном к губам. Но оказалось, что все это чушь и зря. Я ничего не донесла до тетрадки, мысли, меня пронзившие и такие важные, дома после прослушивания оказались набором бессмысленных звуков, в них даже не было слов как будто, как если бы я пыталась в пригоршне принести воды и у меня остались лишь слегка влажные руки. Стихи можно уложить на лопатки размера и крепко держать за ритм и рифмы, если ты в пути, а с прозой так не получается, получается.

Выкуренная сигарета и жестикуляция длинных пальцев Гражины, будто играющей на терменвоксе, тот милый лепет, который она несла, немного меня успокоили. Граня была нарциссически поглощена собой и своими чувствами. С таким же успехом она могла беседовать с любым другим или с зеркалом. Это свойственно одиноким людям, со временем они перестают нуждаться не только в дифирамбах, но и в публике. Мне это тоже присуще.

Я потерял нить ее рассказа, дым рассеялся, и я уже просто смотрел на нее. Поэтому, когда она сказала: «Отсутствие людей предполагает Бога», как будто в ответ на мои мысли, у меня по спине пробежал холодок.

– Человек пишет не просто так, даже когда пишет в стол, он делится своими мыслями с Богом или Вселенной, кто во что верит…

– А если я ни во что не верю? Вообще, совсем, ни во что?

– Так не бывает, – сказала она и принялась убеждать, что я все равно во что-то верю: верю в науку и пишу умные статьи, в Космос – и спорю с поклонниками плоской Земли, верю в видовую теорию Дарвина, я верю и могу быть только или сообщником Бога, или противником.

Я вяло возражал, что истуканы на проселочной дороге и мироточащие иконы не будоражат мой ум, значит, я противник. Но я не могу быть противником, поскольку мне безразличны божественные сущности в целом, будь то единобожие или политеизм.

– То, что ты атеист, – сказала Гражина, – не отменяет, конечно, того, что ты можешь быть восхитительно счастлив. Тебе не с кем ругаться, не на что грешить в случае неудач, разве что на стечение обстоятельств. Но не исключено, что ты станешь однажды ужасно несчастным, и тогда видовая теория Дарвина может недостаточно утешить тебя…

– Я не верующий, я не атеист, я вне этих твоих шаблонов, ясно? Случился Большой взрыв, а потом путем эволюции случились мы с тобой. Всё!

– Значит, ты все-таки веришь во Вселенную… – Она порывисто поднялась, открыла крышку кастрюли, сосредоточенно заглянула внутрь, сняла грязно-белую пену, шубой собравшуюся поверх варева. Я смотрел на ложку (меня начало слегка подташнивать от ее содержимого), на тонкую руку, ее держащую, – крышка закрылась, ложка вместе с пеной отправилась в раковину. Граня подошла к окну. Ей хотелось настоять на своем. Мне хотелось унять дрожь в коленках, возникшую от ее близости. – И я же нисколечко не отрицаю твой Большой взрыв. Но гравитацию, сингулярность, все эти прекрасные окружающие нас предметы и числа, и эволюцию в том числе, в моем мире – создал Бог. Моя Вселенная произошла по причине и для цели. А твоя нет. Моя Вселенная осмысленна, а твоя бессмысленна. Потому что Бог придает Истории смысл. Все исторические процессы направлены на ожидание прихода хорошего. И потом, я чувствую, что у меня есть инстинкты, а главное – душа, и она не могла перейти ко мне от узконосой обезьяны, а ты что скажешь насчет души?

– А я бездушный тип, мне повезло.

– И никакого смысла в твоей жизни тоже нет?

Я чуть не ляпнул, что без ее любви – нет, но это было бы слишком инфантильно и пошло. Вместо этого я сказал, что о смысле жизни тоже позаботилась эволюция, он заключается в выживаемости и воспроизводстве себе подобных.

– Но зачем, для чего?

Еще недавно она мне казалась такой взрослой, но сейчас вела себя как сущий ребенок. Ее внезапное детское упрямство действовало на меня возбуждающе. Во всех смыслах.

– Ты из очень набожной семьи? – ответил я вопросом на вопрос.

– Нет. Нет, скорее совсем неверующей. – Она не могла найти себе место и уселась на подоконник.

– Как же ты докатилась до такой жизни?

– Это случилось из-за газеты. Не помню, какой именно, точнее, мне неизвестно. Какая-то газета торчала из почтового ящика в подъезде, где я целовалась с мальчиком, в которого была страшно и «навеки» влюблена. Ну знаешь, как это бывает в шестнадцать лет…

Я опять хотел сказать, что не знаю, потому что в шестнадцать лет мечтал о «Супер Нинтендо», но родители заверили меня, что я должен все силы бросить на подготовку к поступлению в университет, а не на игрушки.

– Мы целовались, а газета маячила перед глазами. У меня до сих пор эта картинка: 6 августа 2003 года. «Человек состоит из звездной пыли» – это заголовок. А дальше: ученые доказали… И всё. Бог сотворил человека из праха, и ученые доказали что-то про звездную пыль… Это, наверное, не придет в голову сопоставить нормальным людям, но я сопоставила. – Гражина засмеялась. – К тому времени я уже успела почитать Библию. Исключительно в познавательных целях. И вот. Это был знак. Именно тогда я окончательно решила, что хочу работать в газете, писать интересные статьи, находить невероятные факты… Происхождение человека из звездной пыли определило в тот день мою судьбу, мой выбор и мою веру, как ни удивительно… Возможно, на меня так повлиял поцелуй… И надо же, выходит, я целовалась с открытыми глазами…

– Не хочу знать, как и с кем ты целовалась в шестнадцать лет, – сказал я с нервическим смешком, как можно мягче.

– Да, извини. Иногда мне кажется, что все это было не наяву.

Не хватало еще стать для нее подружкой, которой изливают душу. С другой стороны, я ей не поверил. Ее образ совсем не вязался с тем, что она пыталась преподнести.

Сидеть на подоконнике ей было неудобно. Гражина была скованна и неестественна, то и дело елозила и пересаживалась с места на место. Конечно, я же занял ее кресло. Мне страшно хотелось, чтобы она уселась мне на колени.

– Значит, не Библия, а Ницше? – Судя по звукам, неподалеку проехал какой-то тяжеловоз, и ее слова застревали в его грохоте. – Не вечная жизнь, а вечное возвращение?

– В универе мне нравилась античная мифология, но это было сто лет назад… Послушай, я понимаю, что ты выросла в такой среде… И не могло получиться другой Грани. Вы же там все в своих Восточных Кресах немного с прибабахом, католики, мнящие себя поляками, извини, конечно. У меня тоже корни по отцовской линии оттуда, что сложно представить, да? Мой прадед – православный – был женат на католичке, но веры не изменил… точнее, он отказался от веры совсем. Видимо, я пошел в него. Остальные родственники так или иначе все равно подвизаются у храмов для спасения душ. У прадеда в юности произошла печальная история, он был влюблен в русскую девушку из какого-то губернского города, где учился, а она умерла от чахотки. Вернувшись домой, прадед от безысходности женился на католичке Ванде. У них родился мой дед Адам – ударение на первое а, такое имя – дань родственникам по материнской линии. Он прожил почти девяносто лет, но я его знаю, конечно, только по скупым рассказам. Мужчины в моем роду не спешили обзаводиться потомством. Все хочу расспросить своих подробнее о судьбах предков, но они или отмалчиваются, или отшучиваются, хотя Алька что-то знает…

– Алька? Кто это? – Граня оживилась и как-то странно посмотрела на меня.

– Алька – моя сестра.

– Ты никогда не говорил, что у тебя есть сестра.

Я пожал плечами.

– Она старше на одиннадцать лет, мы не очень близки, особенно сейчас.

– Алька – это Альбина? Алевтина? Алеся? Алина? Альдона? – заперебирала Граня.

– Это у вас там… Альдоны. Она – Александра. Просто ни Сашкой, ни Санькой быть не желает. Почему тебя так это интересует?

– Такое огромное совпадение, Сева, я не ожидала, даже разница такая… правда, в другую сторону, но надо же, надо же… У меня тоже была сестра Аля.

– Почему была?

– Потому что больше нет. Выключу суп, может, он готов? Глупая затея с этим супом, наверное. Но он придет и обрадуется. – Она демонстративно, как мне показалось, посмотрела на часы.

– Он, наверное, скоро придет? Пожалуй, я пойду?

– Не знаю, мы даже не созванивались.

– Но ты же варила суп!

– Значит, придет. Я никогда ничего не делаю просто так, как после оказывается. Хочешь попробовать?