Все-таки внутренности сжимает и неприятно посасывает под ложечкой. Мы въезжаем в Зону, и ведь это уже в пятый раз, а я никак не привыкну, никак не отделаюсь от этого тошного комка в солнечном сплетении.
В Чернобыле теплее, чем в Москве, но очень слякотно. И темно.
В отделе опять накопились документы на перепечатывание. Красавица Ирочка куда-то исчезла, и все отчеты и справки остались мне, несмотря на то что я официально диктор радиовещания.
За время моего отсутствия в Зоне побывали французы, итальянцы, югославы…
Отчет о приеме делегации французских и итальянских специалистов от 27 ноября.
Марсель Леледье, президент фирмы «Сожеди»: Все мы жители одной планеты, мы понимаем вашу беду и хотели бы предложить вам тот опыт, который накоплен у нас, а также помощь в виде знаний и технологии по дезактивации.
Валенко: Эта помощь носит коммерческий характер или гуманитарный?
Леледье: Работая в атомной сфере, нельзя пренебрегать гуманитарной стороной, то есть, если мы знаем методы, как избежать аварии или даже риска ее возникновения, мы не имеем права отказаться передать их любой стране…
Интересно, как теперь будет выкручиваться Валенко, чтобы вставить свою коронную фразу, которую он повторяет всем иностранцам: «Если где-то в мире случится беда – мы готовы приехать и помочь. Но просто так отдавать технологию не будем! Сейчас все у нас просят: скажите, как вы делаете, какие принципы дезактивации… Но мы делиться технологией не намерены».
Нет, на сей раз не повторил. Встреча проходила в присутствии директора станции, и Уманец дальше сам вел беседу, так что даже по отчету было видно, что интонации другие и разговор деловой. На прощание капиталисты оставили подарки: описания дезактивационной техники и средств защиты, а также пожарный термостойкий костюм, в котором можно работать семь минут при огневом контакте и температуре в три тысячи градусов по Цельсию.
А Валенко, похоже, эту фразу сам придумал… Он таким образом «импортных» гостей шантажирует, чтобы на Запад пригласили?
Совещание отдела. На нем присутствует новый сотрудник – редактор студии радиовещания Валера Ворона.
Я, как раньше, веду протокол.
Валенко:
– Александр Анатольевич, подготовьте пространную жалобу на отдел кадров! (Это нашему писателю всех документов Карасюку.) В ближайшем информационном выпуске подвергнуть критике! (Это мне.) Ведь в наших руках средства информации, мы можем формировать общественное мнение! Надо этим пользоваться…
Что не так с отделом кадров? Чтобы «подвергнуть критике», придется выяснить, чем этот отдел не угодил шефу.
– Второй вопрос – новая система премирования. Я утвердил у Гнатенко. Можете не возмущаться, не поможет. В этом вопросе я разгула демократии не допущу!
Тем не менее в рядах сотрудников начинается шумок, тихий такой, но недовольный. Единственный, кто высказывается внятно, это Троицкий:
– Волевые решения выдаются за демократию!..
– Да нет, – веселится шеф, – как раз не волевые, а коллегиальные, а демократию вы не понимаете, только ее разгул, а никакого разгула демократии вам не будет!
Новая система премирования, придуманная изобретательным шефом, уже была предметом общего возмущения на предыдущем совещании отдела. Выглядит она так: пятьдесят процентов премиального фонда находятся в руках начальника отдела, то есть Валенко. Он по своему усмотрению может эти полпремии давать или не давать, может всю сумму отдать одному человеку, может одного наградить за счет другого… Вторая половина фонда распределяется сотрудниками отдела. Каждый оценивает работу соседа (или вовсе не соседа, так как некоторые работают в других зданиях) по девятнадцати разработанным критериям и закладывает оценки в компьютер (тайно!). Компьютер выдает размер премии и «коэффициент популярности».
Всем мало-мальски думающим было ясно, что сия «демократическая» система превратится в травлю неугодных, теперь уже не только моральную, но и материальную.
Начальника отдела, естественно, такой порядок не касается; как объяснил шеф, «такова воля Гнатенко, который не хочет, чтобы у него отняли возможность самому лишать меня премии».
Шеф особенно подчеркивал, что мы не должны отставать от перестройки в стране, надо идти в ногу с прогрессивными изменениями!
– Так, шум прекращаем, переходим к следующему вопросу. Значит, годовой отчет. Ну что, опять Карасюк постарается…
Тут бедный Карасюк не выдержал:
– Александр Михалыч, у меня же по графику отдых начинается!
– Пока не напишешь – не поедешь, – отрезал шеф.
Между прочим, согласно должностной инструкции, которую я уже выучила наизусть, составление отчетности входит в обязанности начальника отдела.
Я радостно записывала в протоколе (все равно никто моей скорописи не понимает, а перепечатаю я политкорректно): «Основные вопросы совещания: 1. Кляузная жалоба на отдел кадров; 2. Незаконная система премирования; 3. Написание годового отчета неподобающим лицом».
Валера Ворона оказался вполне милым и довольно молодым. Раньше он работал на радио в Киеве. С утра он зашел за мной в отдел, и мы направились на заседание парткома ПО «Комбинат». После заседания мы записывали интервью с секретарем парткома Холошей.
Вопрос: Задача укрепления дисциплины стоит очень серьезно. Что делает партийный комитет для ее решения?
Холоша: Партийный комитет озабочен состоянием трудовой и общественной дисциплины, озабочен состоянием дел с антиалкогольным законодательством, с его нарушением, поэтому мы в начале декабря провели совещание со всеми руководителями подразделений, как хозяйственными, так и общественными, утвердили план политико-воспитательной работы, составили графики собраний с трудовыми коллективами. То есть руководство будет регулярно встречаться с коллективами. Планируем проводить ежемесячно, на каждой вахте, день трудовой дисциплины, предпринимаем усилия по созданию действенной наглядной агитации, выпуски плакатов общества борьбы за трезвость, проведение антиалкогольных мероприятий.
Например, отделом кадров подготовлен и выпущен плакат «Чего стоит рюмка водки?», он будет наглядно демонстрировать потери, которые ожидают работников при нарушении антиалкогольного законодательства. Оформляем уголки трезвости, требуем, по крайнем мере, чтобы во всех подразделениях они были. Пытаемся улучшить досуг людей; в некоторых подразделениях, например в ремонтно-строительном управлении, создается вокально-инструментальный ансамбль, духовой оркестр. Это поможет людям более заполненно проводить свое свободное время…
– Владимир Иванович, а почему решено было объявить чернобыльскую зону зоной трезвости?
– Здесь необходимо соблюдать повышенную осторожность. Ведь человек может напиться и упасть! Вы же понимаете, что упасть здесь опасно! К тому же нет контроля семьи. И с целью предотвращения преступности тоже – в Зоне нет органов власти, кроме милиции, и преступления, которые могут произойти в пьяном виде, некому судить…
Вечером мы с Вовкой опять сидели в брошенном доме у Салмыгина и пили домашнее вино из заветного погреба. Как хорошо, что среди нас нет коммунистов и нам не нужно следовать правилам партийной морали!
В нашем доме установили, наконец, какую-то адскую машину, которая грела воду для отопления и мытья. И для стирки, что было немаловажно, так как Вовкины рубашки менять на чистые мы никак не успевали, на складе всегда была очередь и, как правило, не было рубашек. Дезактивационного порошка у нас тоже больше не было, и я стирала всё просто с мылом или с обычным порошком, если удавалось его купить. Правда, в доме не было утюга, и к счастью: я даже не представляла, как найду время гладить. Так что Вовка ходил в рубашках мятых, но чистых. Вообще-то я заметила, что Ян Галвинь знал, как получить местные блага, и даже ухитрялся доставать глаженые рубашки – видимо, в УЖКХ (Управлении жилищно-коммунального хозяйства). Однако с нами он этим секретным знанием не делился.
И тут мне в руки для перепечатывания попала служебная справка «Информация по УЖКХ по состоянию на 14 декабря 1987 года». Я решила внимательно ее изучить – то ли для стенгазеты, от которой меня пока никто не освобождал, то ли для радио, которого еще нет в Зоне.
В настоящее время подразделение работает в соответствии с планом мероприятий по борьбе со снежными заносами и очистке города от снега. По чернобыльскому участку никаких претензий к состоянию дорог нет. Сложности есть с уборкой тротуаров.
На свалке около Лелёва заканчивают захоронение трехсот тысяч кубических метров мусора. Военные выделяют технику, есть свой бульдозер. Работы проводятся в тесном взаимодействии с УДК (Управлением дозконтроля).
В Славутиче выделен 9-этажный дом под общежитие. Завозится мебель, постельные принадлежности. Сейчас в УЖКХ в Славутиче 63 человека, считая дежурных и воспитателей, но этого недостаточно.
Штат воспитателей и дежурных утвердили, будет набор работников на эти должности.
Опять?.. Меня пробила нервная дрожь от яркого воспоминания: наши первые ночи в общежитии УДК, комендант, дежурные, милиция, вытаскивавшие людей из постелей и выгонявшие на улицу под дождь… Именно этого как раз и не хватает в Зоне – таких дежурных?..
В Зеленом Мысу при проверке УДК обнаружены загрязненные постельные принадлежности, примерно 50 комплектов. В основном эту «грязь» в поселок заносят работники станции и автотранспортного предприятия.
Отлично! А если бы проверки не было? И вот еще интересно: сколько времени люди спали на этом белье до проверки?
А вот поучительные, но неутешительные сведения для нас с Вовкой:
УЖКХ приняло от облбыта в Чернобыле прачечную, которая рассчитана на 1600 кг в сутки при работе в две смены. Сейчас стирается примерно 1200 кг в сутки. Пока можно только стирать, но не гладить. Для организации глажки необходимо приобрести гладильные прессы, да и помещение очень маленькое. Ведь должна быть отдельная линия для «грязной» одежды, отдельная – для «чистой». Есть решение об открытии линии по стирке спецодежды. Открыли маленькую прачечную на Полупанова, 2, но с 15 декабря санэпидстанция закрывает ее: она не приспособлена, высота 2 метра, негде полоскать белье.
Главная трудность – наладить в зоне стирку спецодежды. Если пустить второй поток с «грязной» одеждой, то есть опасность загрязнить аппараты. Тогда нельзя будет стирать и чистую в радиационном отношении одежду. Ведь норма для постели до 100 бета-частиц, а для спецодежды 200 бета-частиц.
Есть хорошая прачечная в городе Припяти, которая почти не используется или используется СП «Комплекс» слишком осторожно. Площади там большие. Достаточно завезти оборудование, и будет налажена работа по стирке и обслуживанию всей зоны. Из Москвы из института биофизики АН СССР приезжал научный сотрудник к. т. н. П. Фадеев. Он после изучения вопроса рекомендовал использовать эту прачечную. Кроме того, этот институт обещал помочь в составлении рецептуры составов для стирки с тем, чтобы белье и одежда одновременно стирались и дезактивировались. В настоящее время стирка производится обычными стиральными порошками.
Из Москвы обещали помочь с составлением рецептуры порошков для стирки! Ни больше ни меньше, на двадцатом месяце с начала ЛПА…
А набор воспитателей для общежитий, похоже, в Зоне считают более важным делом, чем обеспечение радиационной безопасности.
– Старуха, тебе, между прочим, если хочешь на радио работать, надо обоснование ко всему штатному расписанию отдела состряпать! А то эту вашу группу радиовещания не утвердят никак. – Шеф выпускает кольцо дыма, которое зависает над моей печатной машинкой. – И беги давай в отдел кадров, там тебя ждут, приказ на тебя не подписан.
Он бросает мне на стол проект приказа, к которому подколот листочек: «Прегласить».
Ага, отдел кадров было велено «подвергнуть критике». Вот как раз возможность разобраться почему.
Вопреки описанию, заведующий отделом кадров Нефёд Афанасьевич Большаков производит впечатление приличного человека. По крайней мере, не чиновный хам, как большинство здесь. Он вызвал меня из чистого любопытства: «Что за броски: горничная, потом вдруг – диктор? Где вы пошли, так сказать, на сделку с совестью?» Я отчаянно вру, что осваиваю метод Кольцова. Михаил Ефимович Кольцов, основатель журналов «Огонек», «За рубежом», «Советское фото» и еще десятка, использовал метод смены профессии. На журфаке о нем читали лекции – о методе и о Кольцове, самом известном советском журналисте. Он, чтобы писать свои выдающиеся статьи, устраивался работать то таксистом, то летчиком… Правда, в лекциях и учебниках не упоминалось, что настоящее его имя было Моисей Хаимович Фридлянд и что в 1940 году его расстреляли.
Нефёд Афанасьевич не знает про Кольцова, зато знает кое-что про Валенко. Из двух-трех брошенных Большаковым весьма осторожных фраз я поняла: он осведомлен о том, что вытворяет наш шеф, и не одобряет… Теперь ясно, чем он помешал шефу! Как там Валенко собирался, «сожрать с помощью средств информации»?
Злая инспекторша отдела кадров оказалась в итоге доброй женщиной (может, после того, как увидела, что я выхожу от начальника?), и я вдруг вспомнила, что это она помогла мне в день устройства на работу, в первый день моего прикосновения к отвратительной чернобыльской бюрократии. Она тогда заступилась за меня перед коллегой Марь Иванной, готовой заставить меня сидеть в Зоне лишнюю неделю и ждать, пока из Москвы доставят мой военный билет. Ну, или ехать самой за этим билетом из Зоны на перекладных… Кстати, больше им мой военный билет никогда не понадобился, хотя я честно привезла его на следующую вахту.
А обоснование к штатному расписанию отдела, которое шеф мне заказал, – опять должна быть его работа, это входит в обязанности начальника ОИиМС. Впрочем, он дал указания: ввести в штат шестнадцать новых единиц инженерно-технического состава и доказать сомневающемуся начальнику отдела кадров, что они нам совершенно необходимы.
Вернувшись из отдела кадров, я выяснила, что сегодня моя очередь прослушивать «вражеские голоса». Я этим еще не занималась. И слухи в Киеве на Бессарабке не собирала, это, наверное, было более престижное занятие, меня пока не удостоили.
Прослушивание состояло в том, что ответственный дежурный по отделу садился перед магнитолой и, настраивая ее то на «Голос Америки», то на «Немецкую волну», то на разные другие запрещенные в Советском Союзе радиостанции, слушал до упада, до середины ночи, пока программы не заканчивались. Почему-то в Чернобыле их не глушили. Вся эта странная процедура имела целью выловить в потоке информации антисоветские высказывания о Чернобыле, ликвидации последствий аварии и атомной энергетике в СССР в целом. По итогам прослушивания дежурный составлял отчет, который следовало на следующий день положить на стол начальнику отдела. Конечно, слушать запрещенные радиостанции было интересно и здорово! Хоть и тяжеловато, ведь назавтра нужно было быть на работе с утра, как обычно.
В результате этого чрезвычайно важного для ликвидации последствий аварии занятия из-под моей руки, то есть печатной машинки, вышел опус на семь полных страниц. В нем не было ни слова о Чернобыле или атоме.
Я записывала вражеские голоса стенограммой, изобретенной мной в университете для конспектирования лекций. Тогда у меня полкурса одалживало тетради перед экзаменами. И вот в пустом отделе, у магнитолы, повеяло моей юностью… и каким же все это теперь кажется далеким! Как будто не было пяти лет, проведенных на проспекте Маркса, напротив Манежа, в историческом здании МГУ, в котором теперь только один факультет, наш…
Внезапно мне выпал подарок: еженедельная программа «Из мира кино». Вот это было мне по душе – ведь я защитила диплом по теме «Американское кино в отражении американской прессы», кажется, вечность назад… Как странно снова перенестись в кино-Америку, и как замечательно! Хотя до нее как до Млечного Пути. Все это из области фантастики. Хоть бы одним глазком взглянуть… Мечта, видимо, неисполнимая никогда… Я приросла к магнитоле, стараясь не пропустить ни слова.
Ежедневно на экранах Америки демонстрируются тысячи фильмов. Как выбрать тот, который удовлетворил бы вас в данный момент? Какими критериями руководствоваться при выборе «своего» фильма?
Поток кинопродукции увеличивается к концу года. В декабре обычно выходят фильмы серьезные, претендующие на очередного «Оскара». Такими фильмами в этом году будут «Уолл-стрит» Стоуна, «Империя солнца» Спилберга, «Сентябрь» Вуди Аллена… Прибыли от кинопроката в США постоянно растут и в последнее время достигли семи миллиардов долларов. В 1987 году студиями страны было выпущено 500 кинокартин. Причем доля крупных студий уменьшается, и растет доля небольших независимых студий.
Но все-таки: как же выбрать нужный фильм зрителю? Здесь помогает реклама и рецензии прессы. Такие крупные газеты, как «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс» рецензируют сотни фильмов, к примеру, в «Нью-Йорк таймс» с сентября по ноябрь было отрецензировано 80 фильмов и представлено 124. Хорошо это или плохо? Ведущий критик газеты считает, что плохо – обычно представления в газетах не формируют зрительские вкусы, а лишь ориентируют на наиболее популярные фильмы. Таким образом, картины, уже пользующиеся зрительским спросом, обретают еще бо́льшую аудиторию – а это обычно развлекательные, приключенческие, эротические фильмы. Картины же серьезные и сложные прогорают в прокате. Например, в ноябре наибольшей популярностью пользовалась эротическая мелодрама «Роковая привлекательность» – она только за одну неделю принесла 28 миллионов долларов прибыли, а серьезные фильмы – «Сироты» Алана Пакулы, «Барфляй» западногерманского режиссера Шредера, сделанные профессионально интересно, посмотрело очень мало людей. По предсказаниям специалистов, в декабре большой популярностью будет пользоваться приключенческий фильм «Бегущий человек».
В газетах ежемесячно публикуется список десяти наиболее популярных картин месяца, а журнал «Варайэти» дает список из пятидесяти фильмов в порядке убывания их популярности и сборов в кинотеатрах. В предыдущем месяце в нижней части этого списка оказались такие интересные фильмы, как «Танцовщики» с участием Барышникова, против всех ожиданий – «Стеклянный зверинец» Пола Ньюмена, «Очи черные» Михалкова (провал: за три недели фильм принес всего семь тысяч долларов!), «Августовские киты» с участием нескольких звезд…
Конечно, я понимала, что все это будет совершенно неинтересно Валенко. Зато как интересно было мне! Первый раз, сидя в отделе, я испытывала удовольствие. Я записывала, конспектировала, как будто для второго диплома, забыв о черных окнах в чернобыльскую пустоту, о радиации. Мне казалось, что вместо ночного Чернобыля вокруг – небоскребы Нью-Йорка…
Ли Страсберг умер в 1982 году. Это был выдающийся актер и режиссер, но особенно он известен у нас как педагог. Он изобрел собственный метод существования актера на сцене, в котором развил и усовершенствовал систему Станиславского.
Еще в тридцатые годы Страсберг начал экспериментировать, опираясь на систему Станиславского. В те годы он создал свою небольшую студию – базу для экспериментов. Потом он много играл на сцене, ставил спектакли, снимался в кино. Широкому зрителю он известен в основном по киноработам, которые принесли ему огромную популярность. Однако по ним нельзя судить о многостороннем даровании Страсберга, которое полностью раскрывалось только на сцене и в преподавательской деятельности.
В 1951 году он основал знаменитую Актерскую студию, в которой учились такие звезды, как Марлон Брандо, Джек Николсон, Мэрилин Монро, Аль Пачино и другие. Известны некоторые случаи, характеризующие его манеру преподавания. Мэрилин Монро постоянно опаздывала на занятия. Как-то Страсберг сделал ей замечание. «Но Ли… – начала Монро виновато. – Я не могу приходить так рано…» «Если вы не можете приходить к началу занятий, – грозно прервал ее педагог, – тогда… приходите раньше!» Говорят, Мэрилин больше не опаздывала.
Мое воображение разлетелось не на шутку, я не замечала времени. Наконец, в какой-то момент поняла, что уже очень поздно. Но хотелось дослушать все эти новости свободного мира, такого непохожего на наш, такого далекого и прекрасного… Я решила взять магнитолу домой и продолжить слушать с Володей.
Я шла по нашей темной и безлюдной улочке и несла в руке магнитолу – она была большая, в сумку не помещалась. Магнитола советская, но вполне приличная, я размахивала ею, неся за ручку. Потеплело, снег за день растаял – я и не заметила до выхода из Правкомиссии, – а это означало, что до дома будет тьма кромешная, идти придется вслепую, дороги без снега вообще не видно. В густой темноте улочки впереди замаячил силуэт, вот он уже ближе… обычная форма участника ЛПА – ватник, ушанка… И я вдруг испугалась. Испугалась ужасающей реальности угрозы. Чего стоит этому человеку стукнуть меня по голове и отнять аппаратуру, подумали бы мы в обычном городе в такой ситуации; абсолютно та же мысль пришла мне в голову на улице Чернобыля… Это было ново, неожиданно и, в общем, ужасно. Ведь я ехала сюда вливаться в атмосферу взаимопомощи и героизма. Что же произошло с моим восприятием Зоны за эти тяжкие четыре месяца?
Ликвидатор спокойно прошел мимо, лица его в темноте было не разглядеть.
Дома, наконец, появился обеденный стол на кухне. Решив не выяснять, откуда этот стол притащили, я водрузила на него магнитолу, и мы с Вовкой стали дослушивать «вражеские голоса».
Радиостанция «Свобода»
Программа «Права человека»
Комментарий юриста по поводу статьи в «Известиях» о советском судопроизводстве. В «Известиях» говорится, что назрела необходимость издать специальный акт, закрепляющий независимость судей от властей. Странное положение! Ведь независимость суда от государственной власти, от политики гарантирована Конституцией СССР! И сколько ни издавай специальных актов, они не будут иметь большей законодательной силы. Значит, дело здесь не в наличии или отсутствии декретов, а в соблюдении их, в частности в соблюдении властями Конституции. Для того чтобы суд действительно был независим от власти, должна быть полностью исключена практика заслушивания отчетов по материалам судебных дел в руководящих органах, практика назначения лиц в составе суда райкомами и обкомами партии. Судьи должны занимать свой пост пожизненно или до достижения пенсионного возраста. Только тогда суд в СССР будет независимым и перестанет быть орудием политики властей.
«Немецкая волна»
О событиях в Афганистане: «В последних сражениях были убиты и ранены семь тысяч военнослужащих коммунистических сил».
О событиях в Палестине: «Вчера в Палестине прошла демонстрация мусульман против израильских оккупантов. Палестинцы завалили дороги преградами. Сионисты пытались убрать преграды, но разгневанные мусульмане атаковали их камнями».
«Голос Америки»
Обзор очередного сборника «Вехи».
Чтение рассказа Александра Солженицына…
Володя уже спал, а я сидела на кухне и слушала, затаив дыхание. Читали «Как жаль». Я была совсем не знакома с творчеством Александра Исаевича, «ренегата и предателя родины». И, о боже, какой потрясающий рассказ я услышала! Какая сила слова, образность, детали – и какой страшный конец… я вытерла намокшие глаза, слезы стояли в горле. О репрессиях в нашей стране говорить было нельзя, и эта ночь у магнитолы стала для меня откровением.
Я с удовольствием ваяла «Отчет о прослушивании», невзирая на то, что за весь вечер ни одной из радиостанций не было сказано ни слова о Чернобыле. Зато какое приятное это оказалось занятие – дежурить по отделу!
Я была уже на шестой странице, когда в коридоре произошло движение: грузно топал к себе Валенко, а за ним, что-то быстро говоря на ходу, еле поспевала миниатюрная блондинка. До меня донеслось:
– Слушайте, далась вам эта экология! – шеф.
– Нет-нет, я должна… Я обязательно напишу для вас справку, вы не можете не знать…
Они скрылись в кабинете шефа.
Блондинкой оказалась Наталья Ивановна Зеленцова, научный сотрудник геологического факультета МГУ, член научного совета «Проблемы взаимодействия человека и биосферы». Она была приглашена в Зону, чтобы прочитать лекции об экологии, о современных экологических движениях, а также собрать материалы об экологических аспектах аварии. Ей выделили кабинет на втором этаже. Она провела у нас уже несколько дней, когда меня отправили брать у нее интервью для нашего будущего радио. Зеленцова начала разговор сама, сразу же, как только я зашла к ней:
– Надя, вы здесь единственный нормальный человек, скажите, почему все такие злые? Что за отношение друг к другу – так и чувствуется, что вот-вот сорвутся и начнут орать… Разве можно в Зоне так портить друг другу нервы? Здесь же их, наоборот, беречь надо… Меня ужасно удивило: почему-то каждый руководитель настойчиво тебе показывает, какой он важный! Ведь действительно крупный руководитель никогда не подчеркивает своего положения, наоборот, чем он крупнее, тем проще себя ведет. А здесь все наоборот! Послушайте, да я и не сомневалась, что вы тут заняты чрезвычайно важным делом, – пока вы не стали мне постоянно об этом твердить… А Валенко! Битых 15 минут объяснял и даже на бумажке нарисовал, какие три неправильных решения принял Велихов и как ужасно это отразилось бы на ЛПА, если бы местные руководители его не остановили. Зачем рассказывать это мне, малознакомому человеку? Да если я в Москве расскажу, что местный отдел информации не имеет ни малейшего представления об экологических последствиях аварии, мне просто не поверят! Мне ведь пришлось подробную справку об этом писать для Валенко… Или что за такую зарплату он занимается сбором слухов и ловит радиоголоса! Мне ведь Валенко чуть не с гордостью говорил, что они по очереди ездят на Бессарабку (это в Киев, что ли?) и собирают слухи и сплетни! Это же абсурд…
Да, знаем. Ловили радиоголоса, и частично действительно в рабочее время. Хотя моя совесть чище, у меня здесь самая маленькая зарплата…
Потом на моем столе снова оказалась кассета для расшифровки, на сей раз с ведома шефа. На кассете была запись лекции Зеленцовой. Валенко, очевидно, считал ее неважной птицей, поэтому расшифровка была доверена мне, а не нашим ответственным сотрудникам – инженерам первой категории, подписавшим форму секретности номер один и допущенным к общению с важными гостями.
Зеленцова: Молодежные организации, в том числе «Добровольцы за мир», как никто, способны на личные акции. Они строят свою работу на личном вкладе, им важно действие – хоть дерево посадить, но сделать конкретное дело. Они несколько раз предлагали провести природоохранные акции в пределах Зоны и обращались к нам с просьбой. Но вы понимаете, что это чрезвычайно сложно…
Валенко (лениво перебивает): Это кто?
Зеленцова: «Добровольцы за мир». Это мощная организация, с которой сотрудничает наш Комитет молодежных организаций…
Валенко: Нет, в смысле, это – западные?
Зеленцова: Это – американская организация…
Валенко: Я понимаю, ну, они что – деньги хотят прислать?
Зеленцова: Нет, они хотят трудиться!
Валенко: А может, организуете их, пусть они там потрудятся, а деньги перечислят нам?
Зеленцова: Да что вам, денег не хватает, что ли?
Валенко: Не хватает! Конечно, не хватает!
(Смешки.)
Зеленцова: Я вас уверяю, что, если сейчас объявить по миру, что Чернобыль просит денег, – к вам пойдут огромные средства! Разрешат нам это объявить?
Валенко: А кто нам запретит? Кто нам запретит?!
Зеленцова (в полном недоумении): Ну давайте попробуем… я вернусь в Москву, и если вы меня уполномочите, что ли… если я услышу единодушную поддержку того, что вы хотите обратиться к международной общественности, чтобы она прислала вам деньги…
Валенко (перебивая): Да, да! На девятьсот четвертый счет! На 904-й счет!
(Хохот отдела…) Эти ваши зеленые… особенно советские! (Бормочет что-то похожее на «терпеть не могу»…) Те-то мне хоть понятны, а советские – совершенно непонятны. Есть такой Амосов. Вот я как-то анализировал, когда он начал капусту есть? Он начал капусту есть после 45 лет, уже после того, как взял от этой жизни все – он уже в 43 был академиком. А когда он почувствовал, что просто загнется, если дальше будет злоупотреблять, – начал есть капусту и пропагандировать эти вот все свои штучки, бег на месте и т. д.
Зеленцова: Я надеюсь, что вы не намекаете, что я в молодости вела бурную жизнь?
Валенко: Я считаю, что вы можете ее и сейчас продолжать сколько угодно. Речь идет о другом. Есть еще такой Юрий Николаевич Афанасьев – небезызвестный вам супергерой в истории. Он был у меня учителем. Мы тогда с ним дискутировали, и он, который сейчас в «Московских новостях» направо и налево пишет правду, много лет назад мне доказывал, что Бухарин – негодяй (стучит по столу), а Троцкий – подонок (удар) и т. п. Я вам вот что скажу: я понимаю, если я, допустим, партийный либо чиновный функционер, являюсь проституткой. Это моя работа. Но ученые! Ученые не должны. Тем более сейчас ведь не сажают – ну, там, кафедру ему меньше дадут (Зеленцова пытается что-то сказать, Валенко не дает), колбасу отрежут тоньше… Понимаете? Они-то должны говорить правду перманентно, их же не сажают!
Зеленцова (наконец ей удается вставить слово): Нельзя перекладывать ответственность на другую профессию. Никто не должен быть проституткой. Ни ученые, ни функционеры… А ученые говорят: мы-то можем думать и ошибаться, а функционеры, те, кто принимает решения, – они не должны бы ошибаться…
Бедная! Почему-то шеф решил саботировать ее лекцию, превратить в балаган. И что за муха его укусила? Или он теперь со всеми советскими гостями будет так разговаривать?
Даже я начала уже понимать, что шеф чаще всего несет околесицу. Однако мне стало непонятно, как эту околесицу заглатывают визитеры Зоны – ладно, журналисты, они могут не разобраться, но иностранные специалисты в атомной энергетике, они-то почему не реагируют на высказывания Валенко?
Например, на встрече с «Чикаго трибьюн» Валенко изрек:
– Мы испытываем новые методы дезактивации, которые могут дать революционные результаты. Это – биохимические способы…
– Чрезвычайно интересно, расскажите подробнее, пожалуйста… – заинтересовался корреспондент.
– Ладно, так и быть, расскажу об этом методе. При высоких полях загрязнения очень важно, чтобы все эти частицы были нерастворимыми, тогда их легко собирать механическими способами: сухими, мокрыми, методами сгребания, пылесосанием, пленками и так далее. Когда же речь начинает идти об очень низких полях, эта нерастворимость становится главной преградой для дезактивации. Так вот: есть бактерии, которых вывели наши ученые, которые жрут даже уран. И после того как они его сжирают, их экскременты, то есть этот же уран, становятся растворимыми, что позволяет производить дезактивацию вновь, до естественного фона.
Американцы, крайне заинтригованные, через некоторое время снова вернулись к этому вопросу:
– Вы говорили о бактериях, которые поедают уран…
– Ха! – гордо произнес Валенко. – У нас есть бактерии, которые поедают всю таблицу Менделеева!
Мне уже очень хотелось выкрикнуть этим иностранцам: вы что, не понимаете, что вас дурачат? Но меня на такие встречи не брали – не заслужила доверия. И справок Правкомиссии я давно уже не перепечатывала – из отпуска вернулась ее официальный секретарь Алевтина Ильинична. Шальная идея: подстеречь в коридоре какого-нибудь капиталиста и поговорить с ним, узнать, что он на самом деле думает о той информации, которой его угощает Валенко, и, может быть, даже справку о реальном положении вещей сунуть, – болезненно крутилась в моей голове.
Как-то я, не выдержав, озвучила эту идею дома. Мы сидели на кухне вдвоем, пили чай на соленой минеральной воде. У Володи вытянулось и посерело лицо. Галвиня не было, но мой муж почему-то начал орать шепотом.
– Ты с ума сошла?! – хрипел он. – Ты хочешь, чтобы тебя посадили?! Это же разглашение государственной тайны иностранцам! – Володя оглядывался на дверь Галвиня, как будто тот мог оставить там свои уши.
Я, в общем, и сама это понимала. Понимала, что сделать то, что я хотела, было невозможно и опасно. Но я никак не могла отделаться от этой мысли, и единственное, что меня утешало, – в своей статье я называла настоящие цифры, рассказывала, хоть и эзоповым языком, о том, какая здесь радиационная обстановка и что на самом деле происходит в Зоне.
Высказывания же Валенко, когда мне попадались записи, я стала потихоньку переписывать на чистую кассету. Я назвала ее «кассета-шпион», и конечно же, я ее прятала, уносила домой, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не узнал о моей шпионской деятельности.
Мне попался хвост записи беседы с англоязычной делегацией:
Валенко: Как считает доктор Винстон, алкоголь помогает выведению радионуклидов из организма – в частности, цезия и стронция?
(Слышен звон посуды.)
Доктор Винстон: Ноу!
Валенко (не ожидал, ошарашенно и разочарованно): Нет? Почему?
Юра Рисованый (переводит доктора Винстона): Много исследований в этом направлении проводилось, и в ООН был представлен большой материал, но, как сказала доктор Гуськова, однозначно нет.
Валенко: Ну-у, это точка зрения Гуськовой!
Рисованый (переводит другого члена делегации): Подкомитет ООН по вопросам атомной энергии специально исследовал этот вопрос и пришел к однозначному ответу, что алкоголь не помогает.
Валенко: Я не исследовал этот вопрос. Но на личном опыте могу сказать, что подкомитет ООН не прав.
(Хохот англичан.)
Рисованый (переводит): Если информация доктора Винстона правильна, то надо найти какое-нибудь другое оправдание перед женой, почему нужно пить алкоголь.
Валенко: Я не знаю, как проводились эксперименты, но мой личный опыт показывает, что помогает. И не только мой, но и моих товарищей, работающих здесь.
(Валенко серьезен, как никогда. Недоверчивая пауза…).
В зоне трезвости, где шла охота на любого чуть выпившего товарища, где алкоголь был запрещен к ввозу и партком исключал из партии за пьянство, Валенко, наш главный коммунист, выступал с подобными декларациями перед капиталистами? Это было в высшей степени странно. «Кассета-шпион» пополнилась очередной записью, я все еще надеялась найти разумное объяснение поведению шефа.
Двадцать первое декабря. Совещание отдела. Валенко опять безобразно орет, на этот раз на Андрея Дядюна.
– Почему нарушили мое распоряжение о часах питания в столовой?!
– Рафик приехал только в восемь – дорога плохая, выехали-то в пять, – оправдывается Андрей. – И все были без завтрака…
– Меня это не интересует! Я издал распоряжение, чтобы в восемь в столовой никого не было!
(Сам Валенко ест как раз с восьми, с Правкомиссией.)
– Хорошо, скажите тогда, куда идти в таком случае?
– Куда? Домой, к жене! Пусть она тебя в пять утра кормит! Еще раз предупреждаю: если вы будете нарушать мое распоряжение, всех лишу права питаться здесь!!!
Потом орет на Баранника: честный Баранник в отчете о приеме болгарской делегации старательно переписал фонограмму. «А что, пьют в Зоне?» – спрашивает болгарский гость. «Пьют, еще как! Все пьем», – отвечает Валенко и рассказывает байку о том, как и что надо пить в Зоне.
– Ты совсем идиот?! Ты что в отчетах пишешь?!
– Так я просто… с фонограммы… – заикается несчастный Баранник.
– Я тебя от должности отстраню, дебил! Вот наш вождь Гнатенко вчера отстранил от должности Самойленко. На три месяца. Тем самым вождь и меня учит, как действовать!
Те, кто здесь временно, в командировке, выгодно контрастируют с постоянными работниками «Комбината». Я нашла хитрый способ заказывать кофе из нашей столовой – прошу сменных членов оперативной группы Минатомэнерго или Правкомиссии. Они изумляются, но кофе приносят. Вот только подловить их втайне от шефа удается нечасто.
Моим очередным кофейным спасителем стал Сергей Зенович из опергруппы Минатомэнерго. Я подружилась с ним, пока сидела наверху и писала статью, потом он уехал, а теперь снова вернулся в Зону. Я потихоньку поднималась к нему на второй этаж, и мы пили кофе и болтали. Я чувствовала к нему доверие и даже рассказала про то, что последнее время слышала на кассетах из уст Валенко. И историю с Синельниковым рассказала, ее я от самого Валенко услышала, причем он тогда мне ее поведал с гордостью. Зенович пришел в ужас:
– Как же он допускает такие проколы?! Ведь его за это можно убрать из Зоны в двадцать четыре часа – и без всяких дальнейших возможностей! И как он мог вам это рассказать?!
– Сергей Михайлович, мне уже кажется, что он просто глуп. Я знаю, что вы не хотите верить, что ему только тридцать четыре года, но это – чистая правда… согласна, трудно допустимая, – мне было смешно, и я сдерживалась, чтобы не улыбаться: Зенович ни за что не хотел принять тот факт, что Валенко моложе его.
Зенович помолчал, потом изрек:
– Наверное, это-то можно объяснить его возрастом – если он действительно таков, как вы говорите. Черта молодости: люди очень любят себя и свои мысли и не допускают, что кто-то может относиться к ним иначе.
Мы уже допили кофе.
– Наденька, хотите еще?
– Да, если можно…
Я была просто счастлива, для моего пониженного давления кофе совершенно необходим, без него работать невозможно, голова разрывается от боли.
– А почему же нельзя? Я, честное слово, совершенно не понимаю, почему вы там в своем отделе терпите этот террор! Думаю, Валенко не разрешает вам кофе пить, чтобы ему больше досталось, потому что весь дефицит они с Лотышем делят между собой. Ведь то, что они приворовывают в столовой ПК, наверное, ни для кого не секрет. Это здесь расценивают как милые шалости…
Меня понесло:
– А то, что весь отдел на прошлой неделе получил у Ваховского австрийские пальто? Они в «Березке» стоят 260 чеков! Вдобавок к югославским тройкам! Отличная спецодежда для Зоны!
Зенович опять попытался не поверить.
– Где они?! – вскричал, поперхнулся, покосился на дверь и понизил голос: – Покажите! Кто в них ходит?
– Как «кто ходит»? Конечно, никто не ходит, все для дома берегут. Разве что Алик, наш новый сотрудник, он только что приехал из Москвы и не отвык еще от московских мерок, не адаптировался…
– Хм… а вы почему не взяли?
– Пальто мужские.
– А если бы женские, взяли бы?
Вопрос на засыпку.
– Да, наверное… – ответила я, поколебавшись, и быстро задала отвлекающий вопрос: – А кстати, откуда в Припяти вся эта роскошь?
– Город атомщиков, спецснабжение…
За дверью тяжело протопала Алевтина Ильинична, грозная секретарша ПК и самого Щербины. Ее перемещения не могли остаться незамеченными как на этом этаже, так и внизу, на нашем, хотя она двигалась относительно легко для своего веса килограммов в сто двадцать.
Зенович снова помолчал и вдруг завелся:
– Но слушайте, что же Гнатенко?! Не знает? Такого не может быть! Ни в коем случае! Во-первых, ведь Валенко подчиняется непосредственно ему! Во-вторых, они и вообще вроде как друзья… Значит, Гнатенко – такой же?.. Я, к ужасу своему, все больше утверждаюсь в этой мысли… Помню, в ноябре 86-го летел с ним в Москву спецрейсом, два человека всего в самолете: Гнатенко и я. Я тогда еще и понятия не имел, кто это такой… И ведь за год ни-че-го не доделано! Ездят они с Валенко по Зоне, кормятся в «кормушке» Правкомиссии, а дела – явно не в той мере, как следовало бы! А средства гробятся – громаднейшие!.. Наденька, вы только не считайте, что здесь, в Зоне, все такие…
Да я вовсе так не считала. Мне достаточно было посмотреть на ребят из «Комплекса». Только вот я никак не могла понять, почему именно те, кто «не такие», оказываются мишенью.
– Ведь, кажется, уж здесь-то должны не мешать, как везде на Большой земле, делать дело! А все равно – мешают! – И я рассказала о приказе Гнатенко, которым он отстранил начальника «Комплекса» от должности.
Зенович не стразу поверил.
– Какая низость… Это явно давно рассчитанный удар, чтобы провести разделение между «Комплексом» и «Комбинатом», пока у соперника связаны руки.
– Сергей Михайлович, какое разделение? Я думала, там только группа научно-исследовательских работ отделяется?
– Насколько я знаю, Самойленко хочет выйти из «Комбината» и создать на базе «Комплекса» самостоятельное предприятие, специализирующееся на атомных авариях. А Гнатенко, конечно, не хочет терять власть над «Комплексом»…
День энергетика. По первой программе ТВ показывают тематический документальный фильм, закадровый голос вещает: «Самое главное, чему учит Чернобыль, – это высочайшее чувство ответственности. Ответственности социальной, гуманитарной и экологической. Без этого чувства нельзя делать ни единого шага…»
У нас новое распоряжение: с января все талоны на еду Ваховский, минуя сотрудников, сдает на кухню заведующему столовой В. А. Лотышу. Те сотрудники, которым такой порядок не нравится, которые свои талоны хотят получить лично, в нашу столовую допущены не будут. Ваховский подаст список этих сотрудников, и они «стройными рядами отправятся в СТО» (Валенко). Распоряжение родилось после того, как Валенко и Лотыш час просовещались в кабинете шефа за запертой дверью.
А на посту при входе в наше здание теперь дежурят военные, а не менты. Милиция здесь, конечно, подлая, и ее сильно не любят. Поэтому то, что количество товарищей в серой форме начало сокращаться, в общем-то, радует. Однако весь Чернобыль знает, с чего началось это сокращение. Не только в нашем «желтом доме» Правкомиссии об этом рассказывают, я слышала эту историю даже от сотрудников Академии наук Украины!
Наша Алевтина Ильинична, бессменный секретарь Правительственной комиссии, как обычно, везла из Зоны продукты. Спецмашина ПК, на которой Ильинична ездит домой в Киев и которая идет с грифом «без досмотра», была, как всегда, забита дефицитными продуктами, позаимствованными из нашей столовой. И вдруг ни с того ни с сего машину досмотрели. Милиция себе такое хамство позволила! «Ваш “желтый дом” ходил ходуном, – рассказывал Жора, который присутствовал при бесславном возвращении Алевтины Ильиничны. – Ильинична, дюймовочка наша, топала так, что чуть здание не развалила. Как так?! Ее, самоё секретаршу Щербины, завернули от КПП?!»
Ильиничне за это не было ни-че-го. А вот количество сотрудников милиции начали резко сокращать. И наших в первую очередь отправили на отдых. Слишком много их вдруг стало!
В отсутствие кофе приходилось пить чай. Я уже привыкла к процедуре заваривания чая, когда-то показавшейся мне дичью. Мы наливали в чайник минеральную воду из бутылок и кипятили, а потом заливали кипятком чайную крошку пополам с опилками, которую продавали в магазинах. В Советском Союзе не существовало воды без газа, минеральная вода была обязательно газированной и соленой, так что чай получался специальный, со вкусом Зоны.
А еще мы курили. Курили много и повсюду, хотя в Зоне не рекомендовалось курить вовсе. Сигареты поджигали спичками, которые продавались здесь. На них было написано «Гомельдрев», и они то ломались, то не загорались. По этому поводу в Зоне ходил анекдот: во время войны с фашистами партизаны решили устроить диверсию – взорвать железнодорожные пути. Заминировали, осталось только поджечь, пока немцы не заметили. И вот сидит партизан у железной дороги и поджигает бикфордов шнур. Чиркает спичкой – она ломается. Выхватывает из пачки вторую – она опять ломается. Третья, четвертая, пятая – тот же результат. И тут сзади раздается голос: «Гомельдрев?» Партизан оглядывается и видит довольного фашиста, который за ним уже некоторое время наблюдает.
Я отредактировала и напечатала «Обоснование к штатному расписанию на 1988 год отдела информации и международных связей ПО “Комбинат” Минатомэнерго» за подписью Валенко. В нем было десять страниц. Во введении значилось:
С целью обеспечения единства и непротиворечивости исходящей из 30-километровой зоны информации на отдел возлагаются функции организации всех связей с лицами, могущими стать официальными ее носителями: партийными, советскими руководителями, советскими и иностранными корреспондентами средств массовой информации, писателями, иностранными делегациями и т. п. Отдел готовит единую унифицированную информацию, которая должна быть использована в качестве официальной средствами массовой информации и любыми другими открытыми источниками.
Отдел, по замыслу шефа, должен был быть увеличен до 40 человек «как минимум», поскольку:
количество корреспондентов и делегаций, массив поступающей и подлежащей обработке информации (в том числе на иностранных языках) обуславливает необходимость затрачивать значительное дополнительное рабочее время при общей высокой интенсивности труда. Рабочий день сотрудников фактически с 8:00 до 21:00. Количество дней отдыха руководителей групп – 4–5 дней в месяц.
Таким образом, в отдел предполагалось ввести новые подразделения: группу технических средств, в которой нашлось место даже для кинооператора, группу печати, кино и музея – в ней были прописаны три загадочные должности: ведущего инженера, который «руководит созданием сценариев к фильмам и телепередачам», инженера первой категории под названием «разработчик сценариев и режиссер», который «отвечает за создание сценариев кино- и телефильмов, радиопередач, участвует в съемке фильмов, совмещает обязанности диктора в радиовещании», и инженера второй категории, который «осуществляет решение технических вопросов, связанных с созданием Музея мужества, и при необходимости выполняет функции художника-реставратора». И группу радиовещания, уже почти укомплектованную, которая «подготавливает и проводит ежедневный тематический выпуск радиогазеты».
После четырех с половиной месяцев в Зоне я удивлялась все меньше и меньше. То, что инженеры должны будут создавать сценарии из «единой унифицированной информации», а технический специалист станет «при необходимости» художником-реставратором, было бы воспринято мной как чистейшей воды бред еще в июле. Но на дворе стоял конец декабря…
Я понесла напечатанное «Обоснование» на подпись шефу.
– Старуха! Молодец, вовремя зашла! У меня как раз для тебя новости. Группе вашей дали помещение, там уже все есть, в январе начинаете вещать!
– Александр Михалыч, вы меня в корреспонденты переведите, пожалуйста…
– Подожди ты, послушай: радиостанция оборудована на ЧАЭС, – и Валенко довольно воззрился на меня.
– Что значит на ЧАЭС? – Я почувствовала, что у меня все-таки предательски дрогнул голос.
– Не трусь! В административном корпусе третьего блока, там и раньше была аппаратура, а теперь восстановили, добавили. В общем, будете там процветать с Вороной, – шеф расплылся в улыбке.
Итак, на адаптацию ушло почти пять месяцев. Многовато. Но слишком уж сильны наши московские глупости, которые возникают у обычного москвича в голове при слове «Чернобыль». «Чернобыль» – парные, быстро: «беда», «боль», «помощь», «героизм», «взаимовыручка» и подобные. Теперь, слава богу, я наконец избавилась от этих заблуждений, которые стоили мне поначалу немало крови. И вот как: «Чернобыль» – парные: «грязь», «бардак», «ложь», «карьеризм», «бюрократия», «тупость и невежество»… Наконец-то сообразила! Точнее, поверила, смирилась и поняла, что это действительно общая атмосфера… хотела написать «суть», но рука дрогнула, и это настораживает: значит, еще не окончательно разочаровалась… Эх, следовательно, надо этого ожидать и готовить себя.
К Новому году решено было сделать интервью с Евгением Ивановичем Гнатенко. Я вооружилась диктофоном и направилась в административное здание «Комбината».
Гнатенко: Уходящий год был непростым для нас. Мы сделали много такого, чего никто никогда не делал на нашей земле. Мы очистили огромные территории, сотни гектаров, от высокорадиоактивного заражения. Мы очистили на десятки миллионов оборудования, загрязненного радиацией. Очистили загрязненный третий блок и ввели его в эксплуатацию. Мы ввели на сегодняшний день в городе Славутич уже 1186 квартир. Это все за один год. Именно 4 января было срублено первое дерево на строительной площадке города. Так что можем со спокойной душой переходить в следующий год, в этом году мы сделали все, что могли… Может быть, могли что-то еще сделать, но мы очень старались, очень трудились, мы хотели, чтобы наша страна не краснела за нас, а радовалась нашим успехам, нашим победам. В следующем году нам предстоит тоже много чего сделать. Это и строительство в городе Славутиче, и ввод мостов, и заселение этого города, которое потребует и физических, и моральных усилий, чтобы все были счастливы в этом городе, чтобы каждый получил то, что ему нравится, что ему положено, и чтобы все было справедливо. И, наконец, очистка города Припяти от загрязнения и всякого мусора, и начало активной консервации пятого блока, создание, наконец, серьезных барьеров на границах загрязненной территории, окончание работ в Зеленом Мысу по достройке различных объектов и окончание там благоустройства – то есть у нас море большой, трудной, серьезной, важной работы. Всем нам для этого потребуется много здоровья, сил, энергии, и я всем желаю успехов в нашем непростом деле.
НП: Евгений Иванович, а можно поконкретнее о перспективах «Комбината»?
Гнатенко: Перспективы обширны. Это и разворот работ на пятом и шестом блоках, и в Крыму по строительству санатория, профилактория, пионерского лагеря – у нас уже создана группа «Крым», которая пока в Киеве, но начнет активно перемещаться в теплые края для обеспечения нашего соцкультбыта на берегу Черного моря. И начало проектных и строительных работ по созданию специального предприятия по переработке радиоактивных отходов на нашей территории. Так что работы у нас много, я думаю, надолго, и всем нам хватит…
НП: А что касается СП «Комплекс»? Говорили, оно отделяется?
Гнатенко: Не сам «Комплекс», а часть его выделяется и начинает работать на перспективу. «Комплекс» как был, так и останется, он будет заниматься теми нашими «черными делами», которыми он занимается и сейчас: могильники, ПуСО (пункты специальной обработки), санпропускники. Но создается направление, которое будет готовиться к предстоящим авариям, к предстоящим работам, связанным с высокой радиоактивностью, на атомных станциях. Это отделение будет заниматься робототехникой, созданием механизмов и машин под такие сложные работы.
НП: На Новый год здесь остаются люди. Как, по-вашему, они будут справлять Новый год в Зоне?
ЕИ: По-разному, думаю… Вот устанавливаются елки везде – и в Чернобыле, и в Зеленом Мысу, и на станции даже… Ну, будут новогодние празднества, торжества… но, конечно, без алкоголя, поскольку Зона закрыта для принятия…
НП: А вы сами уезжаете?
ЕИ: Да, я уезжаю на Новый год.
Слава богу, и мы уезжаем. Осталось полтора дня продержаться.
Я вышла от генерального директора, по дороге надо было еще заскочить в отдел кадров, где на меня до сих пор не оформили табель, случайно оглянулась – и вдруг на острие Советской улицы увидела громадное, невероятно громадное солнце! В конце Советской, в сторону КПП, стоял огромный медный блин величиной с дом, с башню! Солнца таких размеров я в жизни не видела, даже не по себе стало, как-то вдруг подумалось, что это враждебная планета подлетела к Земле и скоро с ней столкнется…
Вернувшись в отдел, я села за машинку, чтобы перепечатать интервью, и тут:
– Старуха! Зайди, покажу кое-что… Статья вышла!
Я перебежала коридор. Шеф с довольным видом разглаживал «Литературную газету», развернутую на полосе. Не в силах бороться с искушением, я потянула газету к себе. Против ожиданий, он отпустил, и я оказалась один на один с полосой, над которой работала всю первую вахту.
Статья подписана двумя фамилиями, шефа и моей. Это уже победа. Жадно читаю… И с ужасом понимаю, что все мои хитрости пропали даром, вся фактическая информация из статьи исчезла, ни одной цифры, ни одного факта, которыми я так гордилась.
Совершенно убитая, я тащилась домой в темноте, как всегда. Вот и наш фонарь… горит… значит, Володя дома. Привычно сняв свои югославские сапожки и финское пальто в прихожей, подумав при этом, что завтра потащу на них зонную «грязь» в Москву, я открыла дверь – и увидела Жору.
– Вот и отлично, можем идти, – изрек он при моем появлении.
– Жорка нас на новоселье приглашает, пойдем, Коша? – показался из кухни Володя.
Что ж, буду топить разочарование от своей статьи в… что там у них сегодня есть?
У Жоры было все. Водка, коньяк и остатки домашнего вина, а также новые картины, старые иконы и полный дом народу. Мы сидели за длинным столом на втором этаже – Миша Дубашинский и его друг из Госкомгидромета Женя, Алик из Академии наук, отдельский фотограф Салмыгин, еще один фотограф Юра, Галочка Питенина, та самая блондинка-припятчанка, и другие приятные люди. Мы справляли официальное Жорино новоселье и наступающий Новый год. Это было начало нашей чернобыльской коммуны.
Мне было хорошо здесь с ними. Эти дурацкие бета-распады уже вовсе не мешали наслаждаться нашим праздником… Мы уезжали назавтра, и жалко было расставаться с друзьями на целых восемь дней, на которые мы договорились с Вовкой, соединив наши межвахтовые отпуска.
Возвращение в Зону после праздников не пугало. Даже наоборот… Как там сказал врач-писатель Щербак? Или это был Андреев? «Вот это и есть действительно неадекватная реакция»?