В Москве мы традиционно прогуляли наши зарплаты, после чего Володя отбыл в Чернобыль один, а я осталась дома.
Я культивировала в себе счастье избавления. Я сидела в чистой, без радиации, московской квартире и читала… Через несколько дней, еще не отдавая себе отчета, что происходит, я начала осознавать, что мне не особенно хочется общаться со старыми друзьями. Вот уже три дня в Москве, а я никому не звонила. Четыре дня… неделя… Конечно, никто не знает, что я здесь. Что приехала, что опять вернулась в нормальную жизнь.
Кстати, я совершенно не понимала, что мне теперь в этой жизни делать. Работать? Но где? Опять идти в свою газету не было и мысли. Даже за дневник браться не поднималась рука – с тех пор как Володя залез в него и я чуть не самоубилась, дневник стал чем-то вроде табу.
Наконец, меня нашел один очень светский приятель. Точнее, бывший любовник. Я согласилась пойти в ресторан.
На следующий день я сидела перед магнитофоном и диктовала на кассету начало странного эссе под названием «Чернобыльские впечатления».
Вчерашний вечер был, наверное, этапный. Я сидела в ресторане «Прага» с двумя джентльменами и одной очень блестящей (в смысле одежды) леди и чувствовала, что это какая-то иная жизнь, от которой я бесконечно отвыкла! А ведь всего полгода назад это была и моя жизнь, только в подобной ситуации мне было хорошо, спокойно и уверенно, я плавала в этом как в родной среде – и вдруг вчера я ощутила страшное одиночество, ненужность, мелкость их проблем и всего стиля жизни… Было ощущение невероятной пустоты. Я не хотела и не могла поддерживать разговор. Что рассказывать? То, что без перерыва лепетала девица: выставки, моды, фильмы, машины, «Континенталь», Совинцентр – еще недавно это была абсолютно моя стихия, а сейчас об этом и думать не хочется, а в ответ на их истории в голову приходят чернобыльские фильмы ужасов… Она рассказывала, как везла кого-то в аэропорт со скоростью 150 километров в час, а я еле удержалась, чтобы в ответ не описать поездку в автобусе с пьяными солдатами – и, о боже, как разозлилась на себя и на весь мир, когда осознала всю чудовищность и неуместность ассоциации, когда представила шок компании от подобного рассказа! Слезы ударили мне в глаза, я диким взглядом смотрела по сторонам и под шепот своего великосветского друга: «Что с тобой?! Что случилось?!» понимала, что все это шумное веселье, лепнина, золото, аляповатость пышного ресторана раздражают и противны, что я здесь совершенно чужая, и все кажется мне таким ничтожным, таким мелким и бесцельным…
Вовка звонил каждый день. И кашлял в трубку. У него был застарелый хронический бронхит, который он подцепил еще в подводной экспедиции, спускаясь зимой в болото в поисках утопленного золота Наполеона. Естественно, в октябре и без меня бронхит разыгрался, и он кашлял с каждым днем все надрывнее. Я слышала, как он прикуривал сигареты и затягивался, а потом разражался натужным кашлем. «Не кури хотя бы, нельзя же!» – кричала я. «Маленький мой, я так скучаю без тебя, как же не курить?» – отвечал он, и в его голосе звучала рвущая мне душу безысходность.
Говорить мне по-прежнему не хотелось ни с кем. Да, кажется, было и не с кем. Муж без меня болел.
Я позвонила Валенко. «Расширяемся, старуха! Приезжай, найдем тебе работу…» Похоже, я просто-напросто забыла, как ненавидела его и весь этот отвратительный отдел, как страдала там. И еще, кажется, совершенно забыла, что уехала из Чернобыля навсегда.
Было 28 октября, когда я снова погрузилась в киевский поезд. Часы уже перевели на зимнее время, над вокзалом висела кромешная ночь. Зато в Киеве снова было светлее и теплее, чем в Москве, хотя золото листвы на склоне над Днепром уже почти облетело.
В комбинатовском автобусе я села рядом с парнем, лицо которого мне показалось смутно знакомым. Он что-то напряженно читал, потом поднял глаза, повернулся ко мне…
– Надя?! – в голосе – бесконечное изумление.
Я вдруг поняла, кто это. Сережа Трунов, мой сосед по общежитию Горьковского политеха, где я жила во время практики пять лет назад. Я тогда выбрала Горький из-за того, что это был закрытый город и призрак Сахарова манил и заинтриговывал. Практика в местной газете «Ленинская смена» прошла на редкость весело, еще и из-за того, что поселили меня в мужском блоке общежития Политехнического института имени Жданова. Ребята там оказались отличные, мы устраивали посиделки ночами, встречали необыкновенной красоты рассветы на откосе над Волгой, а еще один Сережа, Заботин, после распитой бутылочки вина (это же до перестройки, когда вино можно было купить в обычном советском магазине!) на радость всем съедал граненый стакан, откусывал и громко хрустел стеклом, пережевывая. Это была наша научная элита, и все они уже закончили учебу и разъехались по распределению в разные концы страны. Однако встретить кого-то из них в Чернобыле я не ожидала. Хотя вероятность встречи здесь с ними была значительно более высокой, чем со мной, неудивительно, что Сережа смотрит на меня как на привидение.
Оказалось, Сережу, окончившего физфак, распределили на Крымскую АЭС, а теперь отправили на ЧАЭС в командировку, готовить третий блок к грядущему запуску. Он еще не был в Чернобыле, полон энтузиазма и желания спасать мир – прямо как я, когда ехала сюда в первый раз. Впрочем, это несравнимо, Сережа знает, куда едет, и он здесь, безусловно, нужнее, чем я.
– Ой, а ты не знаешь Валенко Александра Михайловича? Он всем рассказывает, что был на Крымской большим начальником, поэтому его в Чернобыль перевели на стратегический пост.
Сережа опять удивляется:
– Валенко? Знаю, конечно. Одиозная фигура, бывший зам генерального по быту! Пока он работал, проблем было немерено, все исчезало, распределялось как-то непонятно. А что он в Чернобыле делает?
– Старуха! Эй, старуха! Зайди-ка…
Я уже десять дней работаю в отделе «за здорово живешь», вахту мне не отмечают, потому что те «новые единицы», которые мне обещал Валенко, еще не утверждены.
– Надо тебя оформлять, а то сидишь тут незаконно, ладно хоть толк от тебя есть какой-никакой, отчеты перепечатываешь грамотно… Давай, пиши заявление, пришла разнарядка. Будешь у нас диктором на радио, довольна?
В отчаянии я пытаюсь объяснить шефу, что диктором быть не хочу, моя профессия – журналист и должность на радио должна ей соответствовать. То есть корреспондентом я должна быть, а не говорящей головой. Валенко не понимает, на сей раз, похоже, искренне, в отличие от первого раза, когда он очень хорошо понимал разницу между корреспондентом центральной газеты и уборщицей.
– Да чем тебе диктор не нравится?! Это разве не одно и то же?
Осознав, что спорить и убеждать бесполезно, прошу дать подумать до завтра. Возвращаюсь в телетайпную абсолютно несчастная. Может, пойти к генеральному директору Гнатенко, поставить его в известность о безобразиях, которые творятся в нашем отделе, рассказать, как шеф обращается с людьми? Со мной то есть.
С полседьмого утра лежу без сна, мучаюсь: что делать? Идти к Гнатенко или нет? Изменит ли это что-нибудь к лучшему? Похоже, я за эти три кошмарных месяца потеряла уверенность в себе. Ведь раньше не сомневалась: за что бы я ни взялась, у меня получится, и если наткнусь на стену, то пробью ее лбом, я заранее знала, что все будет прекрасно, потому что иного и допустить не могла. А теперь? Никогда и нигде еще не приходилось мне терпеть столько обид, разочарований, подлостей, и ведь как ни подготавливаешь уже себя после трех месяцев обучения, все равно каждый раз больно… В конце концов решаю (струсила?): идти к Валенко и соглашаться поступать на работу диктором.
А Гнатенко я все-таки расскажу. При случае расскажу, когда сам спросит. И как горничные газеты выпускают, а инженеры в потолок плюют. И как за триста рублей работала едина в трех лицах: сотрудника отдела (инженерно-техническая служба, оклад 180–220, то есть 700–900), машинистки Правкомиссии (оклад 125, то есть 500) и секретаря-машинистки ОИиМС (должность, штатным расписанием не предусмотренная). И в благодарность за все это меня смешали с грязью – подленько, с издевочкой, за спиной… Да бог с ними, в конце концов, нечего лишний раз переживать из-за этого, справедливость все равно восторжествует.
(Так я думала, наивная девочка.)
Меня промучили в отделе кадров и довели-таки до слез: оказалось, что я давно уже уволена на основании служебной записки Валенко. А я-то с идиотской убежденностью доказывала, что это невозможно, потому что я согласилась работать здесь на прежней должности с условием, что меня переведут на должность, которая соответствует моей деятельности: «Да, устроилась горничной, но выполняю журналистскую работу для начальника отдела». Он же слово дал…
В ответ вредная баба – старший инспектор по кадрам – только раскричалась: «Девушка, освободите место! Я не знаю, почему вы работаете неоформленная! С начала месяца я вас не оформлю, и меня не касается, что вы бесплатно десять дней проработали!» Как же здесь ужасно разговаривают, каким неприятным тоном! Будь то инспектора, сотрудники аппарата, кассиры, официанты и кто угодно еще, но в особенности власть (хоть крошечную) имущие – отсутствие культуры общения считается у них признаком особого духа Зоны. Не знаю, как оказались здесь все эти люди, но они производят впечатление рвачей, приехавших наживаться на общей беде, – еще и потому, что сразу же, автоматически, причисляют тебя к этой категории. Они заставят тебя целый день протолкаться перед их дверью, они будут смотреть свысока и говорить с пренебрежением, они изобразят из тебя униженного просителя…
Из разговора в приемной руководящего лица:
– Мне бы подпись… скоренько… – явно новый человек в Зоне.
– Тут скоренько ничего не делается, – опытный ликвидатор. – Тут нужно приготовиться часами ждать, а то и неделями…
А слова, как выясняется, для них не существует.
Вечер. Пол-луны висит над Чернобылем – огромная желтая краюшка сыра, кажется, даже дырки есть. А я-то думала, что такую луну художники-иллюстраторы выдумали для детских книжек.
Круглый фонарь горит на нашем крыльце – значит, Володька, любовь моя, ждет дома. Он выздоровел, после моего приезда постепенно перестал кашлять и больше не мучает меня с переходом в «Комплекс», успокоился вроде бы. Я же сбегаю с ужина, ловя недоуменные и неодобрительные взгляды наших сотрудников, чтобы идти в СТО с ним вместе…
Вот и знакомая «кормушка», «кормоцех» – она уже не угнетает своей громадностью, и уплетающие мясо без ножей из железных мисок люди в ватниках меня больше не пугают…
Медленно иду по коридору. Голова разламывается. Валенко:
– Надя, что ты ищешь?
– Кофе.
– А-а… ну, это не ко мне.
Женя Проценко, отдельский переводчик, комментирует:
– Надя – очень честная девушка.
Общее веселье.
Ну почему ему все время официантка лично приносит кофе в кабинет, после чего он вызывает кого-нибудь из девочек – горничную или машинистку, – чтобы отнести на кухню пустую чашку?! И почему это никого, кроме меня, не возмущает?
На моем столе – магнитофонная кассета. Это что-то новенькое! Выглядываю в коридор, там мнется некурящий Женя. Увидев меня, делает большие глаза. Понятно, что хочет попросить о чем-то, но боится, что услышит шеф. Выхожу, намеренно иду в туалет, и понятливый Женя пристраивается следом. Туалет у нас с общими раковинами, так что ничего странного в том, что он тут же, нет.
– Слушай, у меня вахта кончается, а отчет один не успел расшифровать. Я тебе там кассету положил, расшифруешь, а?
Теперь понятно происхождение кассеты.
На ней оказывается запись встречи Валенко с делегацией из Чехословакии.
Валенко: По решению советского правительства 2 октября прошлого года было создано производственное объединение «Комбинат». Его возглавил бывший заместитель начальника атомного главка доктор технических наук Евгений Иванович Гнатенко – вот вы сейчас его видели, по ходу пьесы он тут меня подверг критике и перевоспитанию… Это можно не переводить. Название «Комбинат» было выбрано чисто условно – его могли назвать любым условным наименованием, например, «Ромашка» или «Парус»… (Звон посуды.) Всем кофе принесли?.. Что входит в наш объединенный конгломерат предприятий под общим названием «Комбинат»? Это сама Чернобыльская станция, спецпредприятие «Комплекс» по дезактивации территории, Управление дозиметрического контроля, осуществляющее как индивидуальный, так и территориальный мониторинг-контроль, Управление жилищно-коммунального хозяйства, здравоохранения, рабочего снабжения, связи и так далее. Учитывая всеобщий интерес к ядерной энергетике, общественное мнение, возбужденное событиями в Чернобыле, был создан отдел информации и международных связей, который я возглавляю. До этого я работал заместителем директора на этой же Чернобыльской станции. Нас посещали представители вашей страны не один раз, Чехословакия тоже имеет проблемы в нуклеарной энергетике, в частности вы тоже постарались с одним блоком, который нужно сейчас хоронить, – вам расскажут ваши чешские товарищи, ха-ха-ха… Мы весьма ценим техническое содружество, сейчас об этом уже можно сказать: свою первую атомную бомбу мы создавали на чешском уране, было такое предприятие «Свинец»…
(Похоже, это дезинформация?)
Мы с удовольствием примем ваш робот в подарок. Но вообще скажу: у нас после аварии были роботы из восемнадцати стран. Они прыгали с крыш или, как мы говорили, бесились, ни в одном из роботов не выдержала электроника, телемеханика… Поэтому наши успехи просто немыслимы! Вот вчера здесь был главный редактор английского журнала «Нуклеар инжениринг интернэшнл», это очень солидный, ведущий журнал по атомной энергетике; и когда я ему показал, что в ста метрах от Саркофага на земле уровень составляет 3,4 миллирентгена, у него отвалились челюсть, пришлось пригласить массу докторов, которые вправляли, ха-ха-ха…
К тому времени я уже знала, уже слышала эту шутку из «зонного» юмора: взбесившиеся роботы на крыше машзала третьего блока заменили «биороботами». Живыми людьми то есть. Они уровней радиации не знали, поэтому не бесились и с крыши не прыгали.
Много лет спустя была названа цифра: официально количество военных, прошедших через работы на крыше машзала, составило 3828 человек.
Кофе, очень нужно выпить кофе… Снова нелегально заказываю чашечку кофе через замначальника оперативной группы Правкомиссии В. Тимошка. Он, как и все, кто мне уже в этом помогал, очень удивляется, почему я не могу заказать ее сама.
А действительно, почему? Я наконец задумалась над этим вопросом. Не из чистой же вредности шеф запрещает нам кофе пить? Я решила понаблюдать за заведующим нашей столовой Лотышем. Интересные выводы назрели довольно быстро.
Он явно был в отношениях паритета с Валенко. Не подобострастного подчинения, как остальные сотрудники отдела, и не полубрезгливого превосходства, как некоторые из членов Правкомиссии, с которыми мне приходилось сталкиваться, а необъяснимого для меня равенства. Причем Валенко довольно часто заходил к нему в пещеры Али-Бабы, то есть кухонные помещения, и подолгу там задерживался.
Я отправилась на партийную конференцию «Комбината» брать интервью у ее участников для стенгазеты. По московской привычке придумала «проблемную» тему.
Перед началом конференции мы задали нескольким ее участникам вопрос:
– Решения каких важных проблем вы ждете?
К. Мохнаткин, начальник производственно-технического отдела СП «Комплекс»:
– Действительной, настоящей перестройки во всех вопросах жизни и деятельности «Комбината»! В первую очередь меня волнует транспортная проблема. Не имея достаточно транспорта – автобусов, легковых машин – «Комплекс» не может проводить дезактивацию 30-километровой зоны. Казалось бы, это ясно. А транспорта – нет. Наш персонал даже добраться до предприятия не всегда может нормально – люди часто едут в переполненных автобусах стоя почти час. Представляете, как это влияет на производительность труда?
Я записывала за ним и думала: в «Комплексе», где занимаются дезактивацией территории, машин нет, а у нас, в Чернобыле, каждый начальничек разъезжает на авто, хотя Чернобыль пешком можно за полчаса обойти… Константин продолжал:
Еще беспокоит меня обилие комиссий, которые приезжают в 30-километровую зону и проверяют, проверяют… Мы теряем массу времени, и никто не задумывается, что необходимо сначала проверить их – установить, достаточно ли данная комиссия компетентна в данном вопросе. Жду обсуждения этой наболевшей проблемы.
Я поставила интервью с ним в начало статьи – он оказался одним из немногих, кто говорил честно и по делу.
А. Рендюк, начальник участка ПО «Комбинат»:
– Жду скорейшего решения всех производственных вопросов «военного» времени: ЛПА. Говорят, что «война» в Чернобыле закончена. В целом это верно, но много еще хвостов, много недоделано, необходимо значительное ускорение темпов работ.
А вот и Володин любимый директор, второй после Андреева по обожанию:
Ю. Самойленко, директор СП «Комплекс»:
– Как вы считаете, что такое перестройка? Для того чтобы ее понять, необходимо перечитать Маркса, Ленина – их работы по экономическим вопросам. Я считаю, что каждый руководитель у нас в стране должен сейчас это сделать. Что касается нашего предприятия, то перестройка должна заключаться в переводе его на хозрасчет.
Недаром его назначили директором, говорит то, что надо говорить, на прямой вопрос дает очень кривой ответ.
Помнится, наш комсомольский лидер, поющий с голоса комбинатского начальства, хотел подсказать мне вопросы к Самойленко, чтобы его задушить и скинуть и тем самым разрушить «Комплекс». Похоже, он плохо знал директора спецпредприятия.
Начальник сектора оборудования тоже сказал дельное:
Осуществляется переход от волевых решений чрезвычайного положения к условиям мирного времени, то есть к нормам законодательства. Ситуация ЧП, на которую можно было раньше списать многое, перестает существовать. И выясняется, что мы допускаем страшную бесхозяйственность к дорогому оборудованию. Оно брошено на площадках промбазы, хранится в недопустимых условиях без всякого контроля…
С удовольствием я процитировала еще двоих: А. Марца, мне неизвестного, и известного всем секретаря Припятского горкома КПСС В. Лукьяненко. Первый хоть и политкорректно, но сказал то, что я начала горестно осознавать:
К сегодняшнему дню уже высветилось, кто зачем приехал сюда. Кто работать, их большинство, но есть и те, кто – за деньгами, а кто – за наградами.
Второй выступил удивительно для Зоны:
Я бы хотел сказать о роли руководителя. У нас почему-то формируется мнение, что руководителю позволено то, что запрещено рядовому сотруднику. Почему? Подобная позиция беспокоит и настораживает.
Публикацию по профессиональным правилам я закончила речью главного начальника – генерального директора «Комбината» Гнатенко.
17 октября «Комбинату» исполнился год. За это время были решены три важнейших задачи (надо сказать, в прошлом году многие даже не представляли, что это окажется возможным):
Первая. Полным ходом идет строительство Славутича. Первые новоселы появятся в городе в ноябре. Освоено 100 миллионов рублей капвложений, сдаем 45 тысяч квадратных метров теплых квартир.
Вторая. Пуск третьего энергоблока ЧАЭС. Его дезактивация закончена, и в середине ноября предполагается осуществить физический пуск.
Третья. Уборка радиоактивности на территории 30-километровой зоны. «Рыжий лес» практически ликвидирован, радиационная обстановка стабилизировалась.
Потом он говорил о задачах на 1988 год, я старательно записывала – и думала: действительно, какие же невероятные подвиги были тут совершены и какой же он, Гнатенко, герой и молодец! Надо будет все-таки пойти к нему поговорить, поставить в известность о безобразиях шефа, честно рассказать обо всем…
– Старуха! Я тут нашу статью поправил слегка…
Вот интересно, я-то думала, что эта статья уже давно в наборе. Оказывается, из «Литературки» прислали вариант с правкой. Я стала читать – и пришла в ужас. Стилистические исправления были совершенно не нужны, более того, неграмотны! Пришлось снова биться с шефом, убеждать, что его правка хоть и прекрасна, но совершенно не требуется. Шеф не соглашался, ссылался на «Литературную газету», которая с его вариантом согласилась, мало того, приняла на ура!
Это действительно было очень странно. Мне пришло в голову, что дело нечисто. К счастью, мой давний хороший приятель Юра Гладильщиков как раз перешел туда на работу. Я потихоньку от шефа позвонила ему и попросила узнать, откуда взялся этот странный текст.
Выяснилось, что свои исправления Валенко выдал за правку сидевшего над нами на втором этаже зампредседателя Правительственной комиссии Василия Яковлевича Возняка. А воля Правкомиссии – закон.
Позже шеф рассказал мне историю об итогах визита делегации советских кинематографистов. Владимир Синельников, который приезжал в ее составе, написал сценарий и дал его Валенко на визу. А шеф, которому не дают теперь покоя «импортные деньги», потребовал контракт на консультирование. Синельников отказался, и Валенко зарезал сценарий.
– Я рассчитывал, что Синельников после этого приползет ко мне, но он начал устраивать против меня какую-то возню. Тогда я пошел к Возняку и заручился поддержкой Правкомиссии.
– Они читали сценарий?
– Нет, но я им рассказал. Так, как нужно. Теперь куда Синельников ни сунется, ему везде будет отказ, так как это – точка зрения Правкомиссии. Мое положение беспроигрышное! Хотя я – Синельников об этом еще не знает – не совсем закрыл для него пути, оставил возможность реабилитироваться. Я представил сценарий так, что он сейчас плох и нужно его доработать. Если Синельников приползет, то еще будет возможность сказать наверху, что вот он переделал сценарий и все исправил.
Оскомина, которая мучила меня все первые недели в Зоне, немного ослабла. Но почему-то снова стало подташнивать. В день, когда должны были начаться месячные, я слегка успокоилась: и в самом деле, что я себе нафантазировала?..
Месячных не было. Мне стало по-настоящему страшно: неужели я опять забеременела?
Медкабинет, в основном закрытый, я уже посетила в прошлую вахту: иногда туда возвращалась откуда-то наша врачиха Наташа, и я, улучив момент, когда дверь в него была приоткрыта, заскочила к ней, чтобы узнать, что это у меня за оскомина такая и почему так болит голова. Наташка, как называли ее в отделе, тогда только отругала меня, хоть и дала анальгина: по ее словам, про оскомину я все выдумала, а то, что голова болит, – ну, это нормально, работа интенсивная, печатать на машинке требует концентрации, вот и устаю. И она снова исчезла, заперев свою дверь. Впрочем, ее легче было застать в кабинете у Валенко, чем в медпункте, я довольно часто замечала, как она заходит к нему с разными коробками.
На сей раз я направилась к врачихе с задней мыслью: мне нужно было каким-то образом выпросить у нее нон-овлон, я почему-то была уверена, что она его тоже принимает. Известные народные методы избавления от беременности включали в себя не только свежевыжатый свекольный сок и гомеопатию, но и крайне вредный, но эффективный прием пачки нон-овлона за один раз. Естественно, ни свекольного сока, ни тем более гомеопатических препаратов в Зоне не найти, а вот нон-овлон…
Мой расчет оказался верным: он у Наташки был. Я быстро наврала, что пользуюсь им постоянно для предохранения от нежелательного события и вот с ужасом обнаружила, что забыла пачку в Москве. Как ни странно, она повелась на мою ложь и дала мне пачку из своих запасов.
Теперь надо было найти место, чтобы выпить всю пачку без свидетелей. И мне снова повезло: номер шесть оказался открытым, и там никого не было. Я выдавила все драже из вожделенной пачки. Их было двадцать одно, и я проглотила их в несколько приемов, запивая минералкой. Оставалось молиться, чтобы подействовало, и я очень надеялась, что в этот раз пронесет – в прошлый раз, когда пришлось делать тот ужасный аборт, я нашла нон-овлон слишком поздно, и он не помог.
Чудовищный эксперимент над здоровьем увенчался успехом. Хотя неизвестно, по причине ли проглоченных лекарств. Может, это просто была невинная задержка.
Когда Володя пришел вечером с работы, я сидела в ванной и не могла выйти: поток крови не останавливался. Он стал рваться ко мне в ванную, не понимая, что случилось. Говорить было трудно от боли, но я объяснила. Он расстроился, стал кричать, упрекать, что я даже не спросила его мнения:
– Коша, ты с ума сошла! Зачем, зачем?!
– Вов, я же должна была бы уехать и оставить тебя здесь одного! Я же не могу… и ты не можешь без меня…
Может быть, это был наш второй нерожденный ребенок?
Володя надулся и пару дней разговаривал со мной более холодно, чем обычно. Мне было грустно, но по большому счету не до этого: вахта заканчивалась, а дел шеф навалил по горло. Например, срочно обосновать необходимость создания в Зоне группы радиовещания, в которой я должна буду работать. Я села его писать, наивно пытаясь доказать, что нужны не дикторы, а корреспонденты.
Группа осуществляет вещание пять раз в неделю во всей 30-километровой зоне, сотрудничает с радио г. Славутича. Состоит из:
– руководителя группы – редактора,
– двух корреспондентов.
Учитывая большое количество персонала, работающего и живущего в зоне, а также удаленность друг от друга ее объектов, подлежащих освещению в выпусках радиогазеты, необходимо предусмотреть возможность расширения штатного расписания, включить в него собкоров на местах – на ЧАЭС, в СП «Комплекс», в Чернобыле, в вахтовом поселке Зеленый Мыс. Естественно, радиогазета должна освещать не только деятельность всех подразделений ПО «Комбинат», но и новости культурной и общественной жизни… В дальнейшем предполагается увеличение эфирного времени, введение музыкально-информационных и развлекательных программ… Помимо сбора всей этой чрезвычайно многообразной информации корреспонденты радиогазеты должны будут готовить ее к сдаче редактору выпуска, а также поочередно выходить в эфир, исполняя обязанности дикторов.
Оставив подробное описание моих будущих предполагаемых обязанностей (корреспондента, не диктора!) шефу, я, наконец, была отпущена им на межвахтовый отдых. Правда, зарплату мне опять выдали как техническому персоналу, диктор получал процентов на сорок меньше, чем предполагалось платить корреспонденту. Плевать! В любом случае это раза в три больше, чем моя зарплата корреспондента в Москве, а вопрос не в деньгах, а в соответствии и престиже. Я надеялась, что так хорошо написанное мною обоснование образумит шефа.
Я провела в Чернобыле всего на четыре дня больше положенного. Володька же сидел в Зоне с седьмого октября, сорок один день. Его это вовсе не волновало; кажется, будь его воля, он бы и вообще отсюда не уезжал. Все-таки мы, наконец, отчалили домой… хотя уже не совсем понятно стало, где именно наш дом.
В родительской квартире мы складывали наши деньги в нишу книжного шкафа, для того чтобы мама с папой тоже могли ими пользоваться. Вначале это была пухлая пачка, которая незаметно и неумолимо таяла с каждым днем. Родители наших денег не трогали. Просто Володьку было не остановить: каждый вечер он тащил меня в наше кафе или в какое-нибудь другое питейное заведение и метал на стол коньяк бутылку за бутылкой. Как правило, в ночи на дармовой коньяк к нам прибивались все пьющие элементы ресторана, и снова Володька царил над ними с рассказами о замечательной Зоне, единственно достойной настоящих мужчин.
Никого в общем пьяном веселье не удивляло, что я не мужчина…