Тридцатого декабря вечером мы снова толкались на Центральном вокзале в Киеве, размахивая чернобыльскими пропусками, в ожидании начальника, который в общем-то обязан был посадить нас на поезд, но не появлялся. Билеты у нас были, но поезд, на который мы должны были сесть, отменили, и поменять эти билеты можно теперь только на завтрашние. Володя куда-то умчался, я осталась одна в этой бесконечной орущей толпе. Ко мне уже подкрадывалось отчаяние, а к горлу подступали слезы, когда Володька, расталкивая теток и перепрыгивая через их сумки, подбежал и схватил меня за руку:
– Быстрее, сейчас наш поезд подойдет к платформе, побежали!
Бежать было нетрудно, мы ездили без багажа, с небольшими дорожными сумками. Мы успели найти нужную платформу и вскарабкались в проходящий состав, в первый попавшийся вагон – каким-то образом мой любимый добыл два новых билета, но в этой нескончаемой гусенице было слишком много вагонов, и мы пошли искать свой через узкие коридоры и прокуренные тамбуры. Наш вагон был плацкартным. Нельзя сказать, что я чувствовала огромную радость от перспективы ехать в плацкарте, но уж точно – облегчение, что не придется ночевать на вокзале в Киеве до Нового года.
В нашем вагоне опять ехали солдаты. Не солдаты, а молодые солдатики, зеленые, наверное только что призванные. Те, которым повезло, что их в прошлом году не отправили в Зону. Все полки были ими заняты, нам досталось два места среди них, даже не вместе, и Вовка лег в купе с тремя соседями: мы решили, что мне будет лучше спать на нижней полке вдоль коридора. Я устроилась на ней и поняла, что, хотя вокруг меня и не было храпящих голов, зато были протянутые в мою сторону вонючие ноги. К тому же мимо ходили, задевали за одеяло и, когда поезд качало, норовили упасть сверху. Да и что там того сна! Все равно не выспаться, и утром за окном будет холодная снежная Москва, мой родной город… родной… кажется… и что же мы там будем делать? Кстати, что же мы будем делать на Новый год, который завтра вечером? С кем его встречать? Под стук колес, который почему-то намного громче в плацкартном вагоне, я не спала, а мучилась этим вопросом.
В моей московской квартире, как всегда, стояла наряженная елка. Кажется, это был первый раз, когда я не участвовала в ее украшении, родители сделали все сами, наверное с бабушкой и маленькой сестрицей… Праздник доставания с антресолей старинных немецких игрушек тончайшего стекла, разложенных в их родные коробки и завернутых в их родную вату, разворачивания этой старинной ваты, проверки чудесных, почти неотличимых от настоящих, свечек («Все горят исправно, уже пятьдесят лет не портится проводка, вот какие были немцы молодцы!») и увешивания пахучей свежей елочки этими сокровищами прошел мимо меня. Болезненно кольнуло сердце… Вовка, конечно же, ничего этого не знал и не подозревал, что я почувствовала себя полностью оторванной от моей прежней жизни. Зато в пустой пока еще квартире мы могли вместе толкаться в ванной голыми. Я наполнила ванну и легла в нее – одна, сильно подозревая, что, хотя Володе не хватает в ней места, он сейчас не выдержит и плюхнется ко мне. И тут раздался телефонный звонок.
Наша история началась с телефонного звонка. Точнее, с телефона. Когда мы познакомились, уже почти год назад и я провела ночь в его клубе, когда мы перекатывались с ободранной койки на кучу гидрокостюмов и обратно, когда он с утра чуть не умер на моих глазах, а я чуть не умерла от ужаса, он подарил мне телефон. Он так и сказал: «Тебе нравится этот телефон? Возьми и будешь мне с него звонить». Телефон мне действительно понравился, он был импортный, не громоздкий, аккуратный, и его можно было вешать на стену. Вертикально. Но самое главное, он был красный! Такого насыщенного красного цвета, просто загляденье! Оправившись от потрясения после Вовкиного приступа, я ушла из подвала, из этого ужасного холодного железного клуба, унося с собой теплый красный телефончик. Дома я вбила гвоздик в стену коридора около моей комнаты и повесила его там – до самой комнаты провод не дотягивался. Телефон, висящий на стене, звонил тихим мелодичным звоном, а не душераздирающим школьным звонком, как наш старый серый громила, который так и остался стоять около кухонных дверей и по-прежнему служил всем остальным обитателям нашей квартиры. У меня же теперь появился свой «провод», и это было так круто!
Несколько дней я любовалась заграничным телефоном и думала, что я свинья, потому что не звоню этому странному, чувственному, щедрому, полубольному мужчине, чтобы поблагодарить за него. Как он там сказал? «Будешь мне с него звонить»? И сунул бумажку с рабочим номером, понятно – домой-то нельзя, там жена. Это было в ночь с воскресенья на понедельник. То есть на работу я могла ему позвонить до вечера пятницы. Я дотянула именно до этого момента и все-таки набрала рабочий номер часов в шесть, похоже, надеясь его уже не застать. Владимир Георгиевич оказался на месте, в лаборатории, и голос у него был не очень трезвый. Необъяснимым образом этот нетрезвый голос меня заворожил. Мы договорились немедленно встретиться в его клубе…
– Володь, подойди, я же не могу выскочить из ванны!
– А если родители?
– Ну что теперь делать? Они ведь знают, что ты здесь.
Это были не родители, а наш новый чернобыльский приятель Женя. Оказывается, он тоже вернулся в Москву и предлагал вместе справить Новый год. Вот только жил он с мамой в Подмосковье. Меня осенило: если уж ехать в Подмосковье, то почему не на нашу дачу? Правда, там надо будет растопить печку, зато сколько романтики! И никаких мам и прочих родственников, не очень к нам благосклонных.
Мы договорились встречаться на Ярославском вокзале. Надо было успеть до темноты, чтобы включить в доме свет и затопить. Женя ехал со своей девушкой Ниной и вез литры советского шампанского и прочих новогодних удовольствий, мы тоже, так что, вывалившись из электрички на нашей станции и увидев, что улица не слишком сильно завалена снегом, мы облегченно вздохнули. Оказалось, рано расслабились: академический участок, пожалованный моему деду в 1947 году, утопал в снегу, а длинная дорожка от калитки до дома была абсолютно непроходимой. Мы отхлебывали водку из бутылки и прокладывали тропинку в нетронутом снегу, проваливаясь чуть не по пояс, и это было так весело, так классно! Вывалявшись в этой девственно-белой и чистой пудре, мы, наконец, добрались до дома, с трудом отперли замерзший замок и, смеясь и толкаясь, ввалились в холодный, но такой красивый и чистый дом, опять полезли через снега за дровами, топили печь, грели воду и воздух электрической плиткой… К полуночи температура в доме поднялась градусов до пятнадцати, но нам это было нипочем, мы были счастливы вместе и понимали друг друга. По крайней мере, мне так казалось, потому что Жене ничего не надо было объяснять, он же был наш, чернобыльский! А его девушка Нинка смотрела на него с восхищением и в разговорах не слишком участвовала. В 12 часов ночи наши мужчины открыли одновременно две бутылки шампанского, устроив салют из пробок, мы чокались и желали друг другу счастливого 1988-го, потом еще долго пили и болтали, пока не повалились на две кровати в одной комнате, в единственной, которую мы относительно нагрели. Вдвоем под тремя одеялами было совсем не холодно, жарко даже! Мы с Вовкой не удержались и занялись любовью. Женя с Ниной тоже тихо возились на соседней кровати под кучей одеял, впрочем, кровать стояла далеко, у противоположной стенки, так что определить с точностью, чем они занимаются, не представлялось возможным…
С утра нас ждала за окном настоящая зимняя сказка. Ее тем более было видно, когда мы выскакивали по нужде – туалет внутри дома не был предусмотрен, удобства под ласковым названием «зеленый домик» находились в глубине сада. Дом был окружен лесом, и ели под снежными одеялами, и утопающие в снегу клумбы, и яблоневый сад со свисающей с ветвей жемчужной бахромой в середине нашего огромного участка – все это было так несказанно красиво! Мы допивали водку с шампанским, и я, наконец, была абсолютно счастлива. Потом вдруг повалил снег, засыпая с таким трудом проложенную тропинку к калитке, и мы поняли, что пора смываться. Быстро загасили печь, закрыли заслонку, заперли дом – замок отмерз и запирался гораздо легче – и двинулись на станцию к пригородной электричке, точно такой же, как в моем детстве миллион лет назад. Ни дом, ни калитка, ни улица Чайковского, вымощенная белым камнем (камня, конечно, не было видно под снегом, но я-то знала), ни станция с белой кассой, ни электричка из Загорска – ничего не изменилось с моего рождения, с моего раннего детства, с моих первых воспоминаний…
И это показалось мне неправильным, странным.
Женя Зеленюк был другом Дубашинского. Он приехал в Зону от Госкомгидромета и занимался измерениями радиоактивности в воздухе. На вертолете он сам почти не летал, его часть работы была теоретической. На неполных пять лет младше Володи, он уже защитил кандидатскую и имел немало научных публикаций. Родом он был из Львова, но после окончания Львовского университета переехал с мамой в Москву. Точнее, в Московскую область. У него было красивое лицо с правильными, немного женственными чертами, русые волосы и полноватая фигура. Рядом с худым, высоким и нервным Володей Женя выглядел приземистым и основательным. Он был доброжелателен и спокоен, мило шутил, много пил, как все мы, – замечательный, практически незаменимый элемент компании. Его подруга Нинка из Балашихи, жгучая брюнетка с красноватым отливом, ввела меня в заблуждение толстым обручальным кольцом на пальце – такого размера, как любят наши продавщицы из мясных отделов. Я некоторое время думала, что она за Женей замужем, пока они не объяснили, что это не так. Почему Нинка носила обручальное кольцо, я не понимала, но это было не мое дело. Тем более что я тоже носила обручальное кольцо, только тоненькое и на левой руке – когда Вовка мне его надевал, мы решили, что оно символизирует нашу помолвку, а помолвочное кольцо до́лжно носить на левом безымянном пальце.
В Москве мы больше не встречались – Женя с Нинкой уехали в свою Балашиху, а мы с Володей исполняли обязанности воспитанных членов семьи в моей квартире. Надо же было поздравить родителей и дедушку с бабушкой с Новым годом, посидеть вместе… То, что на совместных посиделках висела тягучая атмосфера – если не ненависти, то неприятия, хоть и хорошо скрываемого, все-таки моя семья была интеллигенцией, – я старалась не замечать. Отсидев ужин, мы убирались в мою комнату. Так продолжалось пару дней. А потом опять началось: кафе «Крымское», ресторан «Загородка», то есть «Загородный», и другие памятные нам с Володей места, отметившие начало нашей любви, – ежевечернее пьянство со случайными собутыльниками… Скорее бы в Чернобыль!
Восьмого января мы вернулись в Чернобыль. Вообще-то я должна была оставаться в чистой зоне пятнадцать дней в месяц.
В нашем доме все было по-прежнему. Галвинь жил на своей половине. Хотя к нему теперь время от времени приезжала жена. Он перед ее приездами становился нервным и с особым старанием убирал прихожую, мыл пол и вытирал пыль. Он и так не особенно с нами общался, а в ее присутствии становился совсем холодно-отстраненным, и даже на кухню при нас заходил только в случае крайней необходимости.
Зато дом Жоры напротив стал островком жизни в Чернобыле. И не просто островком, целым островом с изобилием фауны и флоры! На первом этаже Жора, как и собирался, оборудовал мастерскую по реставрации икон. Там за месяц собралась коллекция всевозможных предметов старины и деревенского быта, заботливо перетащенных нашим другом из брошенных домов по всей Зоне. Икон было много, они стояли на полу у стен в несколько рядов. Жора их гордо демонстрировал, прямо-таки экскурсию для нас проводил, при этом очень сокрушался о тех артефактах, которые ему не удалось спасти, то есть их успели украсть до него. В доказательство бессовестного мародерства в Зоне он показывал пустые киоты, резные рамы от картин и разные другие обломки, оставленные ворами в «разбомбленных» домах. (И это было действительно страшно, потому что украденные предметы растаскивались по стране со всей пронизавшей их радиоактивностью.)
Особенно Жора любил одну из икон, он назвал ее Чернобыльской Мадонной: «Валялась в грязи в прихожей, уронили, видимо, когда выносили… я вытащил… Смотрите, цвета Полесья – черный, белый и красный, и сияние… как судьба у здешнего народа, такая… сияющая», – ухмылялся он в усы. Затем Жора как будто равнодушно сообщал, сколько распадов на спасенных им предметах. «Вот, смотрите, на этом киоте две с половиной тысячи, а на этой иконе не меньше пятисот… Вот ведь парадокс получается: эти иконы спасают наши души, но губят наши тела, так?» – вопрошал афористичный Жора зачарованных зрителей. Реставрировать иконы он учился на ходу, при этом, естественно, провозглашал необходимость первичной дезактивации, для которой сам же изобретал средства и аппараты. Я была совершенно заинтригована, например, агрегатом, состоявшим из шприца, резиновой трубки и клизмы…
А на втором этаже, куда вела крепкая извилистая лестница, и находилось помещение, заменившее нам комнату отдыха, зал собраний, чайхану, ресторан, театр, – наш салон, в общем, в котором кипела интеллектуальная жизнь Зоны. Теперь мы просиживали там почти все вечера вместе с Женей, Дубашинским, Аликом и еще многими. На огонек к Жоре заходили все, кого мы негласно причисляли к «своим». На столе всегда что-то было – приносили кто что мог, что удалось провезти через КПП, коньяк или водку, шоколад, консервы. Конечно, ни Валенко, ни любых других аппаратчиков сюда не приглашали и не допускали, а для этого нужно было вести себя по возможности тихо и о наших посиделках не болтать. И милицию не привлечь какой-нибудь неосторожностью!
Моя работа на радиостанции начиналась с 14 января, так что первые дни вахты предстояло провести в отделе. Там, согласно составленному мной штатному расписанию, появились новые сотрудники, уже развившие бурную деятельность по освоению дефицита из Припяти, а также подхалимству и потаканию всем прихотям шефа. Старая история с новыми вариациями: утром прошу минеральной воды – у Валенко полно, а в отделе нет совсем.
– Чего тебе, старуха? Воды? Нет! Воды теперь не будет. Только по особому распоряжению и только у больших начальников, – Валенко любовно оглядывает батарею бутылок «Боржоми» в своем кабинете.
Это не шутка, и правда не дает! И никого из сотрудников это не смущает, то есть, точнее говоря, никто не возмущается. Как в рот воды набрали, из-под крана, видимо. Той, которую в Зоне пить не рекомендуется даже кипяченой.
Я выполняю задание «Литературной газеты»: ищу свежий материал для следующей статьи. Выясняю, что с августа в отделе не появилось ни одного нового материала зарубежных корреспондентов, не сделано ни одного перевода.
Когда Валенко требовал расширения отдела, в «обосновании к штатному расписанию», напечатанному мной в конце декабря, утверждалось: «За истекший период переведено 156 статей, общим объемом более 1 миллиона знаков, с английского, немецкого и французского языков, что в 2–3 раза превышает норму, принятую в аналогичных отделах научно-технической информации крупных организаций».
Опрашиваю присутствующих в соседней комнате сотрудников ОИиМС, переводчиков Юру Рисованого и Женю Проценко, комсомольского вожака Архипенко и других. Все они сидят на окладах ведущих инженеров, и все подтверждают, что статей за последние месяцы не переводили.
Берусь за анализ планов работы и отчетов отдела. Тут тоже меня ждут открытия. Например, некоторые пункты в графе «Задачи, план» повторяются из месяца в месяц. Вот, с августа: «изготовление фирменной наклейки ОИиМС», которой как не было, так и нет, или в каждом плане с основания отдела «изготовление значка “Участник ЛПА”».
Зато подворачивается очень ценный «Приказ № 622 от 30 декабря 1987 года по ПО “Комбинат” о режиме работы персонала». Из него выясняется, что рабочий день спецаппарата установлен с 8:30 до 18:30, с обеденным перерывом с 13 до 14 часов. То есть лишение меня премии за опоздания на работу – действие абсолютно незаконное. А когда меня Чернин в десять минут девятого подстерег и лишил обеда, это как расценивать? Уж не говоря о том, что Валенко никого не отпускает до девяти вечера, пока сам, сытый, не вернется с ужина…
– Старуха, что ты там роешься в бумагах? Тебе делать нечего? Так будешь завтра дежурить по отделу! – вдруг раздается над моим ухом, и я подпрыгиваю от неожиданности. Все-таки Валенко нельзя отказать в интуиции: как почувствовал, что я опять нашла компроматы! К счастью, не проверил, что именно я читала в толстой папке, лень ему, видимо, было.
С другой стороны, документов для чтения было много, и по большей части весьма занятных. Вот, например, старый друг и новый заместитель Валенко Павел Григорьевич Покутный, появившийся у нас в конце прошлого года, за время моего отсутствия приложил руку к составлению инструкций. Новая инструкция дежурного по отделу напоминала бред сумасшедшего и, в частности, гласила: «Дежурный обязан лично проверять два раза в день (утром и вечером) состояние кабинетов Правительственной комиссии, отдела и жилых номеров, следить за поддержанием в них установленной температуры, режима освещения и водоснабжения», а также включала прочие чрезвычайно важные для информационной службы обязанности, например слежение за порядком посещения столовой.
Назавтра мое дежурство превратилось в дурацкий фарс. Проверять состояние жилых номеров и водоснабжения я не стала намеренно, а остальные пункты, как то: «следить за соблюдением сотрудниками режима работы», выполнялись, не выходя из телетайпной, так как единственным сотрудником, находящимся в этот воскресный день в отделе, была я сама. Даже начальника не было. К счастью, он не догадался убрать с моих глаз подальше «Приказ № 622», и я, по обыкновению, сделала шпионскую копию. «Установить для всех суммированный учет рабочего времени с тем, чтобы его продолжительность не превышала номинального числа рабочих часов, установленных плановым балансом». То есть считаем: девять часов в день умножить на 15 дней вахты – 135 часов, остальное – незаконно, по крайней мере для неинженерного состава. То есть для меня. Для инженеров и служащих – отдельным пунктом: «Производить оплату за работу в сверхурочное время, но не более чем за 2 часа в день». Это для Володи и его группы НИР. Интересно было бы посчитать, сколько мы тут уже наработали за пять месяцев? И где эта мифическая сверхурочная оплата?.. Потерпев неудачу в сложных подсчетах, я от нечего делать включила телевизор, и в результате моего дежурства все воскресные передачи слились в моей голове в одно непрекращающееся тупое черно-белое действо. Единственным достойным оправданием моему нахождению в отделе было дежурство у прямой линии, телефона с номером 5–28–05, гордо объявленного открытым справочным телефоном для всего мира, но он ни разу не зазвонил. То ли мир больше не интересовался Чернобылем, то ли этого телефона никто не знал… Зато я снова до ночи слушала вражеские голоса, хотя на сей раз соорудила отчет всего на одну страницу, надоело заниматься глупостями. Начинался он так: «Отчет о прослушивании зарубежных радиостанций 10.01.1988 года. Радиопередач, связанных с чернобыльскими событиями, не было».
Одиннадцатого января с утра народу в отделе прибавилось. Для начала появившийся Валенко вызвал к себе Ваховского. Из его кабинета неслось:
– В новый офис ковры положите! Откуда? Отсюда. А сюда? Сюда другие!.. Проведите работу.
Ваховский убежал проводить работу, на смену ему пришел Покутный, и они с шефом стали звонить в поликлинику, то есть в медсанчасть 126. Я слышала, что просили «помочь с лекарствами, со спиртом… побольше».
Дело в том, что у нас появилась новая врачиха Анна Марковна, вместо Наташки. Та уволилась еще в декабре, и с тех пор медкабинет был заперт. Я решила пойти познакомиться, соврав Валенко, что мне нужно за лекарством. Анна Марковна, женщина солидного возраста и разговорчивая, тут же начала рассказывать о том, как устраивалась сюда.
– Я к вам идти не хотела, тем более Валенко говорил, что вам нужно молодую и симпатичную. А еще я так удивилась! Я думала, тут аптека богаче. А тут ничего нет, ну совсем ничего! Даже холензима и того нет, а ведь лекарство-то не дефицитное, а уж о дефицитных и говорить нечего! Аппаратов для измерения давления нет, термометра… Спирта – ни граммулечки! И в ящиках ужасный беспорядок…
Еще бы! За тот месяц, что не было Наташки, некто, обладающий мастер-ключом, мог все на свете отсюда вынести. Хотя Наташка и сама носила ему лекарственный дефицит пачками…
Выйдя из медкабинета, я по привычке заглянула в шестой номер. Там теперь обитала горничная Ира, с которой я уже бегло познакомилась, и она мне показалась девушкой весьма неглупой. Она работала в отделе с первых дней его создания, уволилась летом, а сейчас решила вернуться.
Феномен стремления в Зону молодых девиц меня интриговал, мне казалось, что он требует изучения. Вот, например, Томка. Володя по-прежнему ее любил, опекал и таскал за собой – в Припять перетащил, к примеру, в свой отдел, хорошо еще, что в наш дом не поселил. Впрочем, еще непонятно, кто кого опекал и кто за кем таскался… По крайней мере, на лице Томки всегда было написано искреннее счастье, будь то в Чернобыле или в Припяти. Но у нее хотя бы уже есть ребенок! А наши девушки, горничные и официантки, все юные и бездетные? Они тоже не рвались домой, если и уезжали вроде бы навсегда, то, как правило, через некоторое время возвращались обратно. Какой магнит тянул их в Зону? Уж точно не мужское внимание – наши сотрудники на него не способны! Хотя на отдельских, прости господи, мужчинах свет клином не сошелся… Деньги? Возможно, но не только же из-за них жертвовать здоровьем, будущим?
Мы с Ирой пили кофе, развалившись в мягких клубных креслах шестого номера.
– А почему ты летом уволилась?
– Так после скандала… Ты не знаешь, что ли?
Я удивилась – какого скандала? Хотя то, что я не в курсе, было вполне нормально, я ведь очень мало общалась с сотрудниками и с девушками не сплетничала. Но тут мне стало интересно, и я решила расспросить Иру.
Оказалось, что тот самый мастер-ключ, о котором я уже слышала от других горничных и который открывает все двери в нашем здании, носил с собой шеф. И пользовался им для того, чтобы входить в шестой номер. А в нем с момента создания отдела жили отдельские девушки. То есть девушки спали, а шеф входил. Не каждую ночь, а когда приспичит. Но никто не жаловался, все были не против. Тем более вахты обслуживающего персонала, как известно, длятся пятнадцать дней, а потом контингент меняется. И вот в одну из вахт шеф попал на девушку замужнюю, желавшую сохранить верность супругу. И вышло недоразумение. Шеф хотел, а Лена – нет.
– Не давала, представляешь? Ну, конечно, он разозлился. И давай ей угрожать, типа уволю, премии лишу… А она написала на него жалобу в партком. И муж там ей стал помогать, в общем, шуму наделали. У парткома не получилось по-тихому дело замять, пришлось назначать собрание. Нас всех туда вызвали, и одна моя знакомая протокол вела. Но я тогда была с Леной на одной вахте и не хотела идти на это собрание, потому что Лена была мне вроде как подругой. Вот я и уволилась быстренько. А все остальные подтвердили, что ничего такого не было, что Лена с мужем все придумали и шефа оговорили. Ну, постановили на собрании Лену уволить… Мне потом эта моя знакомая протокол показывала.
Мне вдруг вспомнились странный взгляд и недоговоренная фраза Ани Катанской на моей первой вахте. Так вот почему она мне не сказала, по какой причине все девушки раньше жили здесь, а теперь ночуют в общежитии и только днем заходят…
– Ир, и ты после всего этого вернулась в Зону?
– А что делать? Вон Лена торчит теперь в Иванкове со своим мужем: ни денег, ни работы нормальной… А у нас тут – мечта прям! Мужики все свободные – жен-то они дома оставили… И зарплату хорошую платят, и сидим в хоромах…
– Ну все, старуха, ты здесь больше не обретаешься. Будешь теперь процветать на своей радиостанции, – ухмылялся шеф, запуская, как всегда, дым в потолок. – А ко мне сейчас придет наш вождь для приватного просмотра кинопродукции.
Он сидел, обставленный бутылочками «Боржоми» и обложенный блоками «Честерфильда», и лениво выбирал видеокассету из большой коробки, которая время от времени появлялась неизвестно откуда.
Я окинула взглядом эту картину и вдруг ужаснулась безнравственности его любимого выражения. Выражения, к которому он нас уже давно приучил, которое мы перестали замечать… Процветание. Оно было религией, смыслом жизни, богом Валенко в Зоне. Слово, по-видимому, пущенное не им, а «вождем» – старшим товарищем и другом, генеральным директором ПО «Комбинат». Это слово было так явно написано на сияющем самодовольном лице «мистера Валенко» (как, впрочем, и его покровителя, в чем я начала убеждаться), что только я со своим отсутствием жизненного опыта могла поначалу иметь сомнения по этому поводу. Впрочем, откуда мне тогда, сто лет… то есть пять месяцев назад было знать, что это такое – «процветание» на фоне чернобыльской беды? Какие грандиозные по своей безнравственности масштабы, какие уродливые формы может принимать это чудище!
– Что стоишь, как громом пораженная? Привидение узрела?
– Да нет, Александр Михалыч, просто хотела попрощаться…
– Соскучишься – заходи в гости, наши все тут остаются, куда они без меня! – расплылся шеф в довольной улыбке.
Соскучусь? По нашим сотрудникам?
Ну уж нет.
Все эти мужики, приехавшие в Зону без баб за неимением таковых, были голодные и злые. Как Троицкий, который сначала намекал на ухаживание, а потом орал мне, бешено вращая единственным глазом: «Тебе хорошо, ты пришла домой, нацеловалась со своим Вовой и сняла стресс, а нам всем тут каково?!» Все наши гуманитарии, журналисты и переводчики, были затравлены осознанием опасности, затравлены обязательным присутствием в отделе по десять часов в сутки, затравлены, наконец, великим и ужасным шефом, который держал их в черном теле, измывался, хамил и орал, как хотел, несмотря на то что многие из них были в полтора раза его старше. И в таком состоянии их поддерживала столовая Правительственной комиссии и эти странные синекуры – должности инженеров в отделе с окладами по высшим расценкам и с полным узаконенным правом ровно ничего целыми днями не делать. При этом не надо забывать, что в чернобыльском варианте оклады измерялись в четырехзначных цифрах… Но все они тем не менее боялись. Боялись дурным, склочным ужасом, как припадочные бабы, двух вещей: радиации и потери своего места. Как можно было собрать в отделе такой букет сгнивших цветочков – это для меня оставалось загадкой. Хотя, наверное, в этом проявился особый талант шефа. С другой стороны, теми, кто изначально не был гнилью, Валенко занимался с присущим ему изощренным коварством: настраивал друг против друга, унижал при всех, рассказывал за спиной небылицы, чтобы вызвать зависть, недоверие, ненависть коллег. Шефу нельзя было отказать во владении искусством манипулировать людьми и портить им жизнь.
Но я-то, кажется, наконец сбежала: покинула свою почти уже родную телетайпную навсегда. На дворе было 13 января, самый последний день старого года, и ночью наступал окончательный Новый год. Почему-то я всегда считала, что период между первым и тринадцатым – переходный, и только в ночь на 14-е новый год наступает по-настоящему.
Конечно же, старый Новый год справляли у Жоры.
Собралась вся наша коммуна. Хотя Жора предупреждал, что к ночи может быть рейд милиции, но, скорее всего, не у нас, менты уже заходили к нему часов в восемь и больше вроде бы не должны были появиться… Решили рискнуть – надо же отметить начало 1988 года вместе! Нам с Володей в этот раз удалось провезти через КПП целых две бутылки коньяка, которые я прятала от любимого уже пять дней, чтобы триумфально выставить на Жорином столе. Женя тоже привез коньяк, он весело распахивал куртку и демонстрировал внутренние карманы на пуговицах, в которые были засунуты плоские фляги. Мы с Галочкой под неусыпным оком хозяина дома («Тарелки берите здесь, фарфоровые! И рюмки, рюмочки, а не стаканы!») накрыли праздничный стол, все радостно устроились за ним, разлили коньяк по рюмочкам… И тут на столе появились снимки. Черно-белая серия о Зоне. Снимки были удивительные, совершенно непохожие на официальную фотохронику. Это была фотохроника настоящей Зоны, ее жизни, ее настроения, честная, полная, невероятно талантливо схваченная чьим-то фотоаппаратом. Жора показывал, а у нас открылись рты. Я, придя наконец в себя, потребовала у довольного Жоры, чтобы он указал нам автора.
– Да он тут, сидит и молчит скромненько, как всегда, – Жора выдержал эффектную паузу и указал на сидящего в дальнем конце стола Юру.
Я уже видела его в прошлый раз и знала, что он приехал за Жорой, что он фотограф, но не подозревала, насколько его взгляд, его видение глубоки и оригинальны и насколько его фотографии отличаются от всего, что уже было снято здесь.
Длинные черные с проседью волосы и борода, насмешливые глаза, неторопливые движения – Юра Косин выглядел случайно забредшим к нам века из пятнадцатого менестрелем. Рядом с ним сидела миловидная девушка, а за ее спиной стояла зачехленная гитара.
– А это Евгения Полякова, можно просто Женя. Она певица и бард, – продолжал конферанс Жора. – Жень, споешь нам?
Зажгли свечи («Только не четное количество», – попросила Женя), она достала гитару и запела – так выразительно, так удивительно вдохновенно, что у меня перехватило дыхание. Это был Мирзаян, бард, которого я не знала и никогда еще не слышала, но песня его «В паводок» как будто была написана о Зоне: «…облупилась кирпичная кладка, сгнил настил до последней доски. Посреди мирового порядка нет тоскливее здешней тоски. Оглянусь на эту ничтожную участь, нареченную жизнью моей…» Что за наваждение! Слезы потекли у меня по щекам, я никак не могла их удержать – а ведь вроде бы все было так хорошо и весело… Ко мне подсел Женя Зеленюк с салфеткой. Тем более что Вовка, увлеченный разговором с Дубашинским – они завелись о науке и, похоже, договаривались снова лететь над Зоной на вертолете, – моего состояния опять не заметил. Я быстро вытерла салфеткой лицо, Женя участливо и как-то нежно смотрел на меня.
– И зачем тебя сюда занесло? Сидела бы в Москве и печатала бы свои интервью со знаменитостями.
Риторический вопрос. Я бы сказала точнее: не занесло, а занес.
– Женя, – я обратилась к певице, – у меня с завтрашнего дня передача на радио Зоны, можно я тебя приглашу? Только если в студии записывать, она на станции… вообще-то, я могу тебя и здесь записать, на диктофон, интервью и пару песен, хорошо?
Пока девушка Женя собиралась с ответом, мужчина Женя с неудовольствием прокомментировал:
– Ну вот, приехали. Вам, девочки, только на станции толкаться не хватает, и так непонятно, что вы в Зоне делаете в вашем нежном возрасте.
Оказалось, что певице всего двадцать один – я никогда не сказала бы, что она совсем юная, даже моложе меня, такая в ней чувствовалась внутренняя сила. Женя пела нам весь вечер, и это было так прекрасно! Мы слушали, аплодировали, чокались коньяком и минеральным чаем, разговаривали, курили… И мысль о том, что с завтрашнего дня я работаю на самой Чернобыльской станции, потихонечку перестала меня мучить.
Разбитый грязный автобус, дребезжа, подпрыгивал на ухабах, в ушах звучала «тема рока» – слава богу, приглушенно, неотчетливо. Я вышла у АБК, быстро огляделась и побежала внутрь, в здание, мимо стелы ЧАЭС и маячившего невдалеке Саркофага. Радиостанция – маленькое помещение с аппаратурой для записи – находилось на третьем этаже, туда вела кафельная лестница. В общем, ничего особенного, если не считать, что из окна было видно венттрубу, объединяющую третий и четвертый блоки.
В студии меня ждали Валера Ворона и Саша Колот, еще один радиожурналист из Киева, приехавший к нам работать. В отличие от невысокого, плотного и вполне серьезного Валеры, Саша, выпускник театрального института, был здоровым, довольно красивым малым, веселым и любящим подурачиться. Втроем мы быстро обсудили выпуск нашей передачи «Тридцать на тридцать», я строчила в блокноте: задачи выпуска, события и проблемы, о которых предстоит рассказать, имена тех, у кого нужно взять интервью… Оказалось, что мы вполне нормально понимаем друг друга, и мне было с ними, в общем, легко и приятно.
Задачи и темы были следующие: кампания по заселению Славутича, вопросы, которые волнуют партком, недостатки чернобыльского быта, выплаты подъемных сотрудникам… Я предложила сделать материал о науке в Зоне и встретиться с юной прекрасной певицей Евгенией Поляковой.
Из студии я ушла, вооруженная профессиональным записывающим устройством – объемистой сумкой на длинном ремне, с микрофоном в отдельном кармане. Это было очень шикарно!
Звоню одному из начальников, ответственных за Славутич, Гасенко, прошу прокомментировать для радио Положение о заселении, которое зачитывали на атомной станции в конце декабря.
– Вы что себе позволяете? Положение еще не утверждено!
– Так его уже зачитывали людям как утвержденное… Мы хотим, чтобы вы разъяснили…
– Я ничего комментировать не буду!
Звоню директору ТЭС Седову: с октября тянется ремонт котельной в вахтовом поселке Зеленый Мыс, обогрев бараков неполный, людям холодно! Он из ТЭС посылает меня в УС, то есть управление строительством, а в УС меня посылают обратно в ТЭС, а заодно и куда подальше.
Пытаюсь разобраться в истории с выплатой подъемных, говорят, незаконных. Мой старый знакомый Большаков, начальник отдела кадров, указывает на главного бухгалтера «Комбината», корейца по фамилии Пак, с которым встретиться невозможно, он вышел, он отъехал, он на объекте и так далее – в общем, он меня всячески избегает.
Зато моя записывающая аппаратура пригодилась, наконец, вечером: мы снова сидели у Жоры, и снова пела Женя.
Во всем этом бардаке была одна несомненная радость: мое ежедневное присутствие в студии не требовалось, звонки можно было делать из дома, а на интервью ходить по договоренности.
Стою в очереди в кассу. Кассирша обещала открыть в 15 часов, уже 15:30, а ее все нет. Люди в рабочее время стоят по два часа в коридоре, подпирают стенки – хоть бы лавку им поставили, что ли! Наконец, окошко открывается, очередь начинает потихоньку двигаться.
Ильинична подъезжает на машине с мигалкой. Саша, шофер, говорит: «Постоим?»
– Да ты что, в такой очереди стоять! – И она из свободного кабинета звонит кассирше.
Та тут же выходит. Народ волнуется: «Почему? И так уже на полчаса опоздали! Приходить надо раньше!»
– Вас я забыла спросить, когда мне приходить! У вас, между прочим, рабочее время, чего тут стоите?!
А это уж откровенное издевательство, я как-то пыталась получить зарплату вечером, но милая кассирша ушла в шесть…
Ильиничне выдают зарплату без очереди, а я остаюсь слушать, как честят начальников нормальные трудящиеся. Заодно и историю с подъемными вовсю обсуждают: то ли их выплачивали законно, но тогда почему-то не всем, то ли незаконно, и те, кому их выплатили, теперь должны деньги вернуть.
Вся эта неразбериха вызывает ужасное возмущение народа, продолжающего тем не менее обреченно подпирать стенки в очереди. Мое решение разобраться и сделать проблемный материал об этом, а также об очереди в кассу крепнет с каждой потерянной минутой.
Разобраться в истории с подъемными, приведшей к развалу комбинатовской бухгалтерии, оказалось не так трудно. Она сводилась к тому, что главбух и достойный товарищ Гнатенко кореец Пак больше года незаконно выплачивал подъемные персоналу. В результате возник перерасход. Назначенная Москвой комиссия схватила комбинатовское начальство за руку, но убытки колоссальны. Теперь из зарплат вычитают некие неназванные выплаты, хотя это опять незаконно. Все это живо обсуждается, но говорить в открытую на радио нельзя, Валенко не позволил.
Зато у меня появилась новая идея: создать рубрику типа «Прожектор перестройки». Ее по общему согласию назвали «А почему так?!».
Например, почему по нашей улице постоянно слоняется милиция и вламывается к нам в дома? Вынюхивает нарушителей режима трезвости? У них что, других дел нет? Понятно, что борьба за трезвость как генеральная линия партии должна воплощаться в жизнь, но ведь чернобыльский стресс тоже никто не отменял! Почему нельзя снять этот стресс, немного выпив? И, кстати, говорят, что единственный выживший из пожарных, которые тушили горящий реактор в ночь взрыва, прибыл из-за праздничного стола и был не совсем трезв…
А вот, например, то, что мародерство в Зоне, как я слышала, приняло немыслимые формы, милицию как будто не интересует. А ведь с лета 1986-го отсюда тащили все, что могли вытащить, в брошенных квартирах и домах воровали деньги, телевизоры, шубы, искали золото и любые другие ценности, угоняли машины… Слышала я также, что милиция сама этим и занималась.
Я решила подготовить материал о деятельности УВД. Начальник Припятского городского отдела внутренних дел Николай Федорович Бубырь оказался вполне симпатичным человеком. Он пообещал взять меня с собой во время рейда и посоветовал встретиться со своим коллегой Сергеем Юрьевичем Музыченко, а также с начальником ОБХСС Припяти Ильницким. Конечно, это оказалось не так просто, они были сильно заняты, наши вахты не совпадали… В процессе подготовки материала произошли события, укрепившие мои намерения.
Мы спокойно сидели дома с Володей и пили чай на соленой минералке, так как ничего другого у нас не осталось. В любом случае менты не должны были заявиться, потому что с тех пор, как мы счастливо избежали проверки на старый Новый год, они, словно спохватившись, регулярно заглядывали в дома и были у нас не далее как вчера. Поэтому резкий стук в дверь вызвал мое немереное раздражение. Вовка открыл, и в прихожую ввалилось два мента. Я метнулась к трюмо, на котором стояла моя шикарная радиоаппаратура, схватила сумку, в мгновение ока вытащила микрофон и сунула его в нос интервентам, даже на кнопку записи не забыла нажать. Менты, не ожидавшие подобного нападения, слегка остолбенели. Запись, которую я потом с удовольствием слушала, вышла презабавнейшая.
Я: Представьтесь, пожалуйста. Кто пришел?.. (Молчание.) Как вас зовут?
Первый (решительно): Я – старшина милиции Троян.
Я: А вы? (Чувствуется, что им уже дышать нечем из-за моего микрофона, так близко я им его сую.)
Второй (четко): Сержант милиции Рабичук.
Я (со скрытым бешенством): Скажите, пожалуйста, кто вас послал сюда? Времени сколько сейчас, посмотрите на часы сами…
Оба (хором): Двадцать один шестнадцать!
Я: Вчера у нас тоже была проверка, кто посылает вас с проверкой каждый божий день?!
Первый: Это распоряжение…
Второй: Начальника…
Оба, наперебой: Припятского ГОВэДэ…
Микрофон подействовал на них как невиданное мощное оружие, и они мгновенно ретировались. А я подумала, что понравившийся мне начальник припятской милиции вряд ли ответит на мои вопросы…
К счастью, на этот раз я оказалась не совсем права.
Для начала мне предоставили сведения о недавних случаях хищений, на основании которых мы с коллегами подготовили сатирический материал «Липкие руки».
О том, что руки, измазанные в клее, становятся липкими, известно всем, даже маленьким детям, не говоря уж о взрослых людях. Несмотря на эту истину, некоторые дяди и тети, работающие в различных подразделениях 30-километровой зоны, находят очень липкий клей и тщательно втирают его в руки перед заездом в город Припять, вследствие чего к ним липнут самые различные предметы. А на вопрос о происхождении этих вещей отвечают, что и сами не заметили, как прилипли. Смывают прилипшее с рук при проезде через КПП работники органов внутренних дел.
Так, с рук членов КПСС инженера УДК Мищина смылись утюг, хрустальная пепельница и будильник, а лаборанта того же управления Коробко – двигатель автомобиля «Москвич-412». У Волкова, мастера СП «Комплекс», смылся целый насос для котельной, а к рукам повара столовой «Сказка» Ковлад прилипли продукты питания на сумму 295 рублей. Особенно много клея в АТП, к рукам работников автотранспорта липнут в основном автодетали – видимо, потому что в них они лучше разбираются… А к рукам, очевидно музыкальным, водителей Матушенко, Ястремского и Поповича прилипли баян, радиоприемник «Океан-209» и магнитофон «Весна». Старший инженер АТП Сотниченко приклеила товарно-материальные ценности на значительную сумму, их «смывом» теперь занимаются работники правоохранительных органов.
Как видим, причиной всех зол является клей, а потому убедительно просим выезжающих из 30-километровой зоны мыть руки. Ведь позор смыть намного сложнее.
Это уже было неплохо. Но довольно далеко от моей мечты найти компроматы на Валенко и комбинатовскую верхушку. Ясно же, что сведения об этих несчастных, тащивших из Припяти радиоактивные вещи, – только отмазка. Вершина айсберга, в подводной части которого накопились громадные отравленные глыбы льда.
Ира повстречалась мне на нашей улице, она шла в сопровождении двух ментов. Я было заподозрила неладное, но она, увидев меня, заулыбалась:
– Познакомься, это друзья, от них я теперь знаю, когда рейды! Давай мы в гости зайдем?
Мне, честно говоря, не очень хотелось приглашать домой милицию. Я постаралась аккуратно дать ей понять, что в гости жду ее одну.
Она постучалась к нам тем же вечером.
– Представляешь, Валенко на тебя все время бочки катит! Говорит, ты теперь вообще ничего не делаешь, на станции не бываешь… У вас выпить есть? А то долго рассказывать, без стакана не разберешься!
Что-то в ее поведении меня насторожило. Хотя выпить в любом случае было нечего. Мы немного поговорили об отделе и его начальнике, который, как она утверждала, не мог простить мне высокомерия – ушла и не появляюсь, и в столовую не прошусь. С пристрастием она расспрашивала, какие материалы я готовлю для радио.
На удивление, интуиция меня впервые не подвела. Как выяснилось потом, Ира была провокаторшей, засланной нашим неугомонным шефом. Если бы мы ей налили, в дверь не замедлила бы вломиться милиция. А все сказанное мной передавалось Валенко. Так она, по-видимому, искупала свой промах: рассказ о мастер-ключе.
С утра автобусы на Припять отходили от чернобыльского магазина каждый час, но после двенадцати их почти не было, в лучшем случае раз в два часа. Чтобы доехать до радиостанции днем, мне приходилось голосовать на обочине Советской улицы на выезде из Чернобыля. Проезжавшие мимо машины обдавали меня то пылью, то брызгами растаявшего снега, и я никак не могла отделаться от мысли, что дышу этой пылью – радиоактивной ведь все-таки… Но респиратор в Чернобыле никто не надевал, и я стояла на обочине без него, чтобы не показаться странной, чужой; да и «афганки» у меня так и не было, не выдали. Я носила в Зоне свой синий финский пуховик и светло-серые югославские полусапожки из московских привилегированных запасов. Голосовать попутным машинам сначала представлялось мне занятием малоприятным, но только в первые дни.
Володя с Дубашинским опять летали и мерили воздух над Зоной. Под конец смены с большим трудом уговорили пилота вертолета сделать круг над Славутичем. Измерения по цезию-137 стали еще одним сюрпризом, цифры оказались серьезно выше даже временных норм в Зоне. Это был январь 1988 года, строительство города заканчивалось, началась кампания по его заселению, хотя и здесь царила неразбериха, на меня же наорал Гасенко, когда я просила прокомментировать… Но это – детали, пусть Положение еще не утверждено, его все равно утвердят! И в нем ни слова об уровнях цезиевого загрязнения! Я стала искать научные словари, чтобы понять, чем это может быть опасно. Или, может быть, это не опасно? Раз в Славутиче строятся школы, детские сады, ясли, спортплощадки…
Информацию найти было непросто, учебников или словарей в Зоне не было, по крайней мере в моей доступности. Вовка тоже меня толком не просвещал; может быть, просто не умел объяснить? И тут мне опять помог Женя, мы сидели у Жоры, как всегда, и я пожаловалась, что ничего не могу узнать.
– Цезий-137? Довольно противный изотоп, Надюш, – Женя устроился поудобнее на крепком стуле, отхлебнул чаю и начал с готовностью объяснять. – Один из наиболее распространенных после аварии. Период полураспада у него – тридцать лет. Очень токсичный…
– То есть хуже йода?
– То есть чума или холера? – Женя смотрел на меня и вовсю улыбался.
Я надулась:
– Принимаешь меня за тупицу?
– Да ты что, ни в коем случае! Ты очень умная девушка!
В его тоне я почувствовала насмешку и надулась еще больше. Женя погладил меня по щеке:
– Ну, не обижайся, пожалуйста! Это нормально, что ты не знаешь. И ненормально, потому что ты здесь… и не знаешь. Йод-131 накапливается в щитовидке, но он короткоживущий, полураспад у него восемь дней примерно. То есть он давно уже распался. А цезий сейчас как раз в состоянии полной активности. И приводит к равномерному облучению всех органов и тканей, ну, естественно, в больших дозах – к развитию рака, поражению печени, сердца… в общем, ничего хорошего. Особенно он опасен для юных неокрепших организмов, кстати, – и Женя со значением посмотрел на меня.
Что-то промелькнуло в его взгляде, и он снова протянул руку, чтобы погладить меня по щеке, но удержался: Володя оторвался от беседы с Мишей и смотрел в нашу сторону.
Еду на ЧАЭС на попутной скорой помощи на кресле врача. Дорога – красивейшая: сосны, опушенные тонким серебристо-прозрачным инеем… Индустриальный пейзаж, возникающий на подъезде к станции, уже почти не пугает – первое время мне виделось в нем нечто зловещее, какая-то мрачная сосредоточенность четких, как чертеж, линий вышек и проводов, кранов, турбин… все это чуть ли не вызывало нервную дрожь. А скольких нервов стоило мне постоянное осознание опасности! К скольким еженощным истерикам привел постоянный тошнотворный страх, который тут все умные называют радиофобией! Я боялась улицы, боялась любого прикосновения – листвы, трав, прикосновения к ручке двери, к перилам, к скамейке… Я боялась солнца, воздуха, боялась дышать… И вот этот изматывающий, изнуряющий, иссушающий мозг страх совершенно пропал, и теперь, полгода спустя, мне даже странно и смешно вспоминать около ЧАЭС, как я летом в этих местах не снимала «намордник» даже в машине.
Итак, еще раз: к чему только человек не привыкает…
Наша маленькая чернобыльская коммуна собирается почти каждый вечер – необязательно полностью, обычно заходят те, кто хочет. Из тех, кто в ней состоит, конечно, а состоят в ней, наверное, все порядочные и интеллигентные люди Чернобыля от 20 до 45 лет, москвичи, киевляне и чернобыльцы, всего около двадцати человек. Мы ищем и находим отдых, радость в общении, когда есть выпить – делаем это, когда нет – просто беседуем… В общем, так или иначе, но мое самоощущение приблизилось к нормальному. И панический страх исчез.
Никак я не могу успокоиться все-таки. Упорно ищу проблемы. Причем ищу их для статей, а нахожу, как правило, для жизни. Вот ведь характер ужасный!
Давно вынашиваемое мной решение подготовить проблемный материал о науке в Зоне, о полетах, измерениях и исходящих из них выводах обрело конкретную форму с помощью Володи: он рассказал о Льве Михайловиче Хитрове, заведующем лабораторией в ГЕОХИ Академии наук, который с первых дней аварии занимался измерениями радиоактивности. Хитров на днях приехал в Киев, и Володя договорился с ним об интервью: я уже могла выезжать из Зоны, так как моя вахта закончилась. 24 января мы с Володей поехали в Киев на встречу с этим известным ученым. Лев Михайлович оказался интеллигентным человеком, интересным и приятным собеседником. Он занимался созданием аппаратуры для измерений радиоактивности в воде и почве. Я записала интервью на диктофон, и, когда он был выключен, Хитров рассказал нам страшную историю: они испытывали недавно ими созданную аппаратуру для наземных измерений радиации в Киеве – и выловили немало «горячих частиц». Особенно много их оказалось в центральном парке… А после интервью выяснилось, что недавно был день его рождения, 55 лет. Хитров об этом молчал, выдал его коллега Олег Румянцев, и мы все вместе радостно напились в хорошо знакомой гостинице «Славутич» – в очередной раз из чайников и кофейников. Тогда, в Киеве, это был сильный, крупный мужчина, веселый, яркий, с проницательным взглядом и черными, почти не тронутыми сединой волосами.
Хитров умер от лейкемии через 10 лет после нашей встречи, практически день в день. А моего интервью с ним никто никогда не услышал – как я ни билась с администрацией «Комбината», включить его в радиопередачу не разрешили. Даже без упоминания о «горячих частицах» в киевском центральном парке.
Мы прогуляли в «Славутиче» три дня, потихоньку кочуя из Володиного номера в мой, потом в ресторан, потом снова в номера… За нашими столами опять собирался народ, фарфоровые чашечки наполнялись без передышки, и в какой-то вечер случайно прибившаяся к нам молоденькая девушка, сидевшая в торце, вдруг исчезла. Мы некоторое время с недоумением смотрели на опустевший конец стола, пока не догадались поискать на полу, где ее и обнаружили: оказалось, она тихо упала под стол и там лежала.
Темп был задан. Возвращение в Москву его не снизило, скорее наоборот. Нам уже не хватало таких простых развлечений, как пьянка и бурный, безудержный секс. Нас понесло… Надо было сделать что-то такое, чего мы еще не делали, вывести наши отношения на новый уровень, раскалить до немыслимого градуса. Почему нам это было нужно? Наверное, эти краткие передышки между вахтами требовали такого накала чувств, который мог бы затмить ощущения последующих зонных будней, оставить послевкусие, перешибающее тамошние эмоции.
Что-то новенькое?.. Вариантов было немного, если учесть, что Володя не любил ходить в кино и театр, предпочитал пить коньяк и заниматься любовью. Я в любом случае была готова для него на все. Мы решили попробовать осуществить его давний фантазм.
Карина была единственной молодой и симпатичной девушкой из бывших любовниц моего мужа, хотя она не знала ни того, что она бывшая, ни того, что он – мой муж. Собственно, он был ее тренером – до переезда в Чернобыль Володя вел большую общественную работу: плюс к своему любимому клубу подводников обучал плаванию молодежь. Я знала из его рассказов обо всех его подвигах на постельном фронте, и эта Карина показалась мне перспективной кандидатурой для проведения в жизнь задуманного. Володя позвал Карину в гости.
В безумии межвахтовых гулянок нас уже не смущало, что мы живем в родительской квартире, где родители тоже живут, между прочим.
Карина приехала днем, не подозревая, что встретит меня. Она-то, по-видимому, думала, что ее бывший тренер и нерегулярный любовник просто о ней, наконец, вспомнил. Однако ей, похоже, стало интересно: вместо того чтобы развернуться на пороге, она прошла в нашу комнату и расположилась за столом пить с нами водку. Она была моложе меня всего на год-полтора, полнее и выше, хотя на той единственной фотографии, которую я раньше видела, выглядела ребенком в купальнике. На фотке они были запечатлены у бассейна: Володя с каким-то шестом в руках и его питомцы, в числе которых просматривалась эта девица.
Мы выходили курить на лестницу: была суббота и родители сидели дома. Потом возвращались в мою комнату к водке – я выставила хрустальные рюмки из буфета, мы чокались, Володя, как водится, рассказывал о Зоне, девушка слушала. Говорила она мало и невнятно, пила и курила много. В общем, искательница приключений невеликого ума. Что, собственно, и нужно было для осуществления…
После двух бутылок водки мы втроем упали на мой узкий (полуторный) диван. Вяло повозились – все были слишком пьяны для подвигов – и уснули вповалку. Следующим вечером мы с Вовкой должны были отбыть в Чернобыль на работу.
Самое страшное началось с утра, когда как-никак, а всем пришлось дефилировать по коридору в ванную. К тому же Володя достал из дорожной сумки НЗ – припасенный для Зоны коньяк, – и мы опять стали пить, курить на лестнице, целоваться… Ближе к вечеру, то есть к нашему отъезду, Карина решила помочь убрать остатки праздника. Я еще не успела осознать опасность, как она схватила поднос с бутылками и рюмками и понесла на кухню, которая находилась в другом конце квартиры. Когда она неверным шагом приблизилась к комнате родителей, оттуда выглянула мама. На лице у мамы было написано такое негодование, что Карина покачнулась и выпустила поднос, любимые мамины рюмки со звоном посыпались на паркет… Конечно, даже мои интеллигентнейшие родители не могли вытерпеть такого. Пока я ругалась с ними и доказывала, что в двадцать три года имею право приглашать кого хочу, Карина сидела в моей комнате с моим мужем за закрытой дверью. Она явно не торопилась уходить. Разгоряченная скандалом с родителями, я попыталась ее выставить. Но тут, против ожиданий, за нее вступился Володя: что это я вдруг обижаю бедную девочку?
– Катись отсюда, с меня хватит! – заорала я в бешенстве.
Вовка схватил свою, собранную мной для Чернобыля, сумку и Карину – и хлопнул дверью.
До поезда оставалось часа два. Я села на диван думать: что делать дальше?