Из шума поезда, из стука колес вместе с тупой пульсирующей болью в голове родилась фраза: «Смертельной для сосны является такая же доза, что и для человека». Откуда это? Из отдельского отчета?.. «Рыжий лес» был сосновым… А за Днепром сосен нет, только по-прежнему сияют как ни в чем не бывало чистые сердечки маковок, и чуть тронута осенним золотом листва… Неужели сегодня я опять увижу сгоревшие рыжие сосны?..
Поезд, ускорив на последних километрах ход, чтобы сократить опоздание, раскачиваясь, как маятник, и то и дело отшвыривая меня от окна тамбура к стенке, неумолимо приближался к Центральному вокзалу в Киеве. Володя сидел в купе и держался обеими руками за голову – болела после приконченных за ночь двух бутылок коньяка «Белый аист».
На вокзале меня охватила нервная дрожь. Было 1 сентября, безумный летний поток измученных пассажиров с детьми, ночевавших на чемоданах по нескольку дней, сошел, в длинном современном стеклянном переходе и в роскошном старом здании вокзала царила некоторая даже, можно сказать, непринужденность – по крайней мере, мы ни разу не споткнулись об узлы, не налетели на острые локти… Но почему так давит сердце? Какое-то острое и неприятное ощущение, как будто сосет под ложечкой… До отхода автобуса еще три часа, только в штаб нужно ехать сразу, отметиться, а то не будет места. А потом можно пойти погулять, чтобы не толкаться в крошечной приемной штаба.
В булочной неподалеку, где еще и молочными продуктами торговали, стояла на прилавке такая забытая в Москве роскошь, как простокваша, кефиры разной жирности, и хлеб был с утра свежий, и булочки… И все это – за обычные советские рубли, без всяких там талонов. Определенно, киевляне ели лучше, чем москвичи.
– Коша, еще кефирчику хочешь?
– Спасибо, милый… кофейку бы попить…
И кофе был чернее и крепче, чем в Москве (где ходила шутка по поводу наливаемой в общепите из огромных кастрюль жидкости: «Если это кофе, то дайте мне чай, а если это чай, то дайте мне кофе!»). Вот еще коньячка бы в Зону купить, да – черт бы их побрал, перестроечников! – антиалкогольные законы действуют по всей стране, и Киев – не исключение. Следовательно, спиртное начнут продавать только после двух, а по блату взять негде: нужных знакомств у нас здесь нет.
– Вот видишь, Вовка, не надо было вчера допивать вторую бутылку…
– Коша, а ты подметила закономерность: все, что есть, всегда выпивается? Да ладно, тем лучше, значит, пить в Зоне не будем…
Верится с трудом…
Кооперативный туалет на Крещатике находился в глубине очаровательного садика, где можно было спокойно курить. Пребывание в благоустроенном сортире стоило 10 копеек, их нужно было опустить в прорезь турникета, и после проникновения в зеркально-кафельную нирвану ответственная дежурная отматывала для вас ленту туалетной бумаги… Умывшись с дороги и слегка подкрасившись, я почувствовала себя немного лучше, вроде бы нервная дрожь прошла.
В Правкомиссии все было по-старому, кроме одного. В телетайпной сидела телетайпистка. Значит, теперь я делю с ней помещение.
Телетайпистка Таня, из Киева, ростом мне в подмышку, дырявила мозг стуком клавиш и при этом смотрела чистыми круглыми глазами. В них отражалось неприятие. То есть инструкции от Валенко и Чернина она получила, база отношений со мной была ими заботливо создана. Лет тридцати, Таня к тому же считала меня соплячкой, что не замедлило привести к конфликту. Впрочем, на сей раз конфликт оказался для меня эпохального значения. Интуитивно и абсолютно неожиданно для самой себя в ответ на ее очередную фразу о ненавистных москалях я заорала, да как грубо! Я осаживала зарвавшуюся Таню с ее неуместным шовинизмом на понятном ей языке – а внутри стучало: «Боже, стыд какой! Откуда у тебя такая лексика?! Как ты вообще можешь так разговаривать с людьми?!» – и вдруг я заметила, что круглые птичьи глаза Тани начали теплеть. После этого случая она, кажется, не только меня зауважала, но и – мистическим образом, не сходя со своего телетайпного места, – полюбила тем странным типом любви, переходящей в обожание, доселе мне незнакомым, который я встретила в этой новой зонной жизни и никак не могла для себя определить. Такой, например, была любовь сотрудников отдела к Валенко… Преданная любовь к сильному.
Скорее обескураженная, чем довольная победой, остаток совместного нахождения в телетайпной я была приговорена слушать душераздирающие истории Таниной жизни. Она обитала в киевской хрущобе и делила десятиметровую комнату с родителями и девятилетней дочкой, отец пил, мать болела, муж гулял и ушел, когда девочке было два года. Ее чернобыльские жилищные условия мало отличались от киевских, зато здесь она была сама себе хозяйка, от семейства отдыхала, да и зарплату с прежней сравнить нельзя…
Надо же, думала я, кивая и хмыкая, нужно, оказывается, наорать на человека, чтобы он начал тебя уважать. В глаза заглядывает, прямо как побитая собака. Да и Чернин после истории с «записыванием» отстал, только зыркает злобно, но не измывается в открытую, как на прошлой вахте. Что за феномен такой чернобыльский?..
В наше отсутствие дом стараниями Галвиня содержался в образцовом порядке. Он и полы мыл, и влажную тряпку положил на пороге. Правда, в доме до сих пор не было стола. Поэтому мы сидели на кухне за финской мойкой. Сидели вчетвером: Володя, Галвинь, я и Дима Благоев. Благоева, болгарина с пропорциональной фигурой, с угадывающимися под спецодеждой крепкими мышцами, черными с проседью волосами и жгучими черными глазами на довольно красивом лице, я видела впервые. Поворачиваясь к нему то в фас, то в профиль, я чувствовала его проникающий (как радиация, каламбурила я про себя) взгляд. И еще, опять же про себя, думала, что он – интересный мужчина, несмотря на акцент, и если б не Володя… Наверное, по мере поглощения разведенного спирта из красных с белым чашек эта мысль все отчетливее проступала на моем лице, потому что Благоев явно все более старался говорить интересные вещи.
– Я считаю, что нам с вами жаловаться на экологию – просто грех. Здесь из опасных для жизни факторов – только радиация, а радиационные риски – это лишь малая толика современных рисков для человека. Городскому жителю, например, приходится дышать выхлопными газами, аэрозолями тяжелых металлов, бензопиреном, диоксидом серы и окислами азота, не говоря уж о загрязнении территорий сульфатами и нитратами при сжигании ископаемого топлива… По-моему, скоро нужно будет говорить не о реабилитации загрязненных территорий, а о нашем приспособлении к новому состоянию планеты! Ведь возьмите, к примеру, плутоний: до сороковых годов его количество в природе было ничтожным, десяток килограммов по всей Земле, а теперь – сотни тонн! А период его полураспада – я о плутонии-239 говорю – ни много ни мало двадцать четыре тысячи лет! Саркофаг должен простоять намного дольше, чем египетские пирамиды…
Я раскрыла рот – ослышалась, что ли? Благоев заметил изумление на моем лице:
– Что же ты, Володя, не просвещаешь жену с точки зрения радиационной грамотности?.. Кстати, чего далеко ходить – я знаю здесь рядом одно место, пожалуй, похуже, чем Чернобыль… Склад ядохимикатов. Вот где ужас: бочки с ядами свалены как попало, ржавеют, гниют, того и гляди прохудятся. Вонь, дышать нечем, настоящий ад… Давайте еще по маленькой, наливайте… Надя, вы такая изумительная хозяйка, где вы эти миленькие чашечки достали?..
Ладно, пусть этот несчастный плутоний распадется… или полураспадется?.. только через двадцать четыре тысячелетия, все равно мне сегодня хорошо! О, как приятно потягивать жгучую жидкость, и какие они, эти мужчины, милые, симпатичные, и как замечательно мы сидим в нашем теплом чистом доме…
Рассказ Благоева прервал стук в дверь. Вовка, с пристрастием следивший за игрой наших взглядов – его глаза уже начинали наливаться кровью, – поднялся, чтобы открыть, но Галвинь его опередил.
– Это, наферное, милиция, спрячьте фсе, а я открою, по мне никогда не уфидишь, сколько я фыпил.
Я метнулась в спальню и сунула остатки спирта под кровать. По Галвиню, действительно, ничего не «уфидишь», зато акцент у него прорезается… Потихоньку выйдя в коридор, я увидела на нашем пороге двоих, но не ментов; на них были обычные ликвидаторские «афганки», один держал в руках коробку и длинной палкой водил по полу, второй что-то за ним записывал. От коробки исходило противное стрекотание, как будто внутри сидел целый выводок диковинной саранчи, и, когда мужик поднес палку к половой тряпке, стрекотание превратилось в непрерывный звук. Казалось, саранчу растревожили.
– Дозконтроль частного сектора, – пояснил Володя, увидев мои расширяющиеся глаза, – чего ты испугалась?
Испугалась я того, что услышала. Тот, что мерил, тихонько называл цифры:
– Пять тысяч… семь… десять…
Потом сдвинул «палку» с тряпки и повел ей в сторону нашей спальни:
– Здесь поменьше… Мужики, откуда у вас такое сильное поверхностное загрязнение? Из Припяти, что ли, «грязи» натащили?
Володя и Галвинь недоуменно переглянулись. Тем временем второй дозиметрист прошел на кухню, заглянул в ванную и присвистнул.
– Вась, иди сюда, я, кажется, нашел источник, – окликнул он своего товарища…
Это была наша печурка. Вернее, опасность исходила не от нее самой, а от угля, которым мы ее топили. Вот уже три недели мужчины таскали в дом и жгли уголь из открытого сарая, в котором он лежал с доаварийных времен, шестнадцать месяцев, вбирая и проникающую радиацию, и бета-загрязнение. А при сжигании концентрация радиоактивных элементов в золе многократно увеличивается. И разносится по дому. Так что мы теперь имели очень ценные для науки результаты небольшого эксперимента, проведенного над самими собой: радиоактивность в доме, то есть загрязнение по бета, возросла по сравнению с августом примерно в сто раз. И стала в семьсот – тысячу раз больше нормы.
– Так, мужики, – хмуро сказал Вася-дозиметрист. – Печку быстро закрываем и дезактивируем, а то вы нам показатели по Чернобылю испортите.
Он вышел в предбанник, неодобрительно ворча себе под нос, и напоследок тихо добавил, обращаясь к Володе (а я опять услышала – проклятый музыкальный слух!):
– Проблему с отоплением решите в «Комбинате», они могут вам электрический обогрев на котел поставить. Правда, придется подождать, но лучше уж пока мерзните! Думать же надо головой – радиоактивным углем топить! Устроили тут полигон! Все равно что рядом с Саркофагом спать ложиться… Опять же, хоть бы о своей даме позаботились, а то подкоптите ей жизненно важные органы…
Наверное, я снова сделалась белой как мел, потому что Вовка, хихикнувший было над шуточкой дозиметриста, увидев меня позади, резко замолчал. Галвинь натянуто улыбался. Благоев распрощался и ушел, как мне показалось, слишком поспешно. Впрочем, мне уже было совсем не до него.
– Володя… что будем делать? – Я почувствовала, как опять помертвели губы, а голос от ужаса стал хриплым.
– Девочка моя, да ерунда это! Сейчас допьем только – тряпки выбросим, потом еще раз пол помоем, и все! Ну, можно еще раствором, который у Яна, обработать. А насчет отопления я завтра договорюсь! Да не бойся ты, это же поверхностное загрязнение, от него пока еще никто не умер!
Пока еще никто.
Администраторша гостиницы «Славутич» пялила на меня ненавидящие глаза. Как будто я – враг рода человеческого, ей-богу.
– Ничего я про ваши льготы не знаю и знать не хочу, мужчина женат, и не на вас, между прочим, так что вместе я вас не поселю, а отдельный номер у меня только один. Давайте решайте, кто остается, а кто идет искать другую гостиницу.
Мы понуро стояли перед ней, в Киеве на Левом берегу, мы вырвались на один день, потому что в Киев приехала мама. Она делала доклад на международной научной конференции, все участники которой жили в «Славутиче». Вдруг меня осенило:
– А к моей маме можно поселиться?
Администраторша порылась в каких-то бумагах и снова подняла на меня ненавидящие глаза:
– Их и так в номере двое.
– Так поставьте раскладушку!.. Послушайте, они сейчас вернутся с конференции, и, я вас уверяю, ее соседка согласится, проблем не будет, ну войдите же в мое положение, умоляю!
Черт возьми, как неприятно, что приходится унижаться теперь и перед этой коровой! Во мне еще жило ощущение перенесенного днем унижения, когда я умоляла Валенко отпустить меня в Киев, а он, как всегда, куражился. Хотя, надо отдать ему должное, отпустил-таки на сей раз одну, наверное, вспомнил прошлый выезд…
– Наденька, детка! – Я чуть не упала под обрушившимся на меня градом поцелуев.
Это была не мама, а ее соседка по номеру, тетя Рита, мамина подруга с сорокалетним стажем, когда-то носившая меня на руках.
– Что за проблема?! Немедленно подселяйте, – всем своим мощным корпусом повернувшись к администраторше и положив на стойку регистрации необъятную грудь, на которой красовалась внушительная эмблема конференции, тетя Рита излучала непонимание, переходящее в возмущение. Кто посмел отказать ее девочке?
Администраторша вчиталась в английские буквы на бейдже, вздохнула и выдала мне гостиничную карточку. А на чернобыльские льготы ей, значит, наплевать…
В местном ресторане спиртное не подавали, крепкие напитки были запрещены, а вина, конечно, не было вообще – кончилось, наверное, еще года три назад, с начала перестройки. Однако люди за столами сидели явно нетрезвые. Володя посовещался о чем-то с чернобровой статной официанткой, повеселел и сообщил, что заказал чай. Мы еще не успели удивиться – какой такой чай в начале ужина? – как на столе появились фарфоровый чайничек и чашки, и Володя мигом налил в них жидкость, не горячую, но обжигающую. Прямо как в Зоне… После первой чашечки водки мама вдруг предложила:
– Хотите, приеду к вам в гости?
Еще бы! Конечно, я мечтала показать маме «мой первый семейный дом»! Мы договорились, что закажем ей пропуск на послезавтра.
В 23 часа советские гостиницы того периода запирали свои двери и превращались в обособленные острова тайной жизни, страстей, страхов, риска, отчаяния и удовольствий. Весь род человеческий разделялся бдительными администраторами на «проживающих в гостинице» и «посторонних», которые были обязаны покинуть остров. Неусыпное око дежурных по этажу, этих ночных стражей пуританского ханжества, следило за тем, чтобы в номерах оставались либо законные пары с проштампованными паспортами, либо однополые. (В те годы у нас еще официально не знали, что среди однополых тоже могут встретиться личности, потенциально опасные для коммунистической морали.) Поэтому про ночные шорохи, привлекавшие немедленное пристрастное внимание стражей райских врат, можно было писать романы. То и дело в длинных коридорах мелькали тени, скрежетали ключи в замках, бесшумно или со скрипом открывались и, впустив нарушителя, мгновенно захлопывались двери… Советскому человеку периода развитого социализма не чужды были земные радости, хотелось ему и запрещаемых государством плотских удовольствий вне брачных уз, от этого еще более вожделенных… Помню, как-то раз, примерно за полгода до Киева, прошмыгивая коридором алма-атинской гостиницы к Володе, я столкнулась со своей официальной соседкой по номеру, у которой не сложилось с любовником и она возвращалась к себе. То есть в наш с ней номер. А там уже лежал Володин сосед с девушкой из «непроживающих». Деваться им было некуда, и, по-моему, за ночь там сформировалась симпатичная шведская семья; по крайней мере, я застала их утром всех троих очень довольных. Помню еще, как в славном городе Кара-Балта, что в переводе с киргизского означает Черный Топор, в номер к Володе ввалились менты и потребовали – среди бела дня, часа в два! – чтобы я его «освободила» и перешла «к себе», то есть через три двери по коридору. Тогда мы, возмущенные таким наглым ущемлением прав советского человека, из гостиницы съехали: было ясно, что уж ночью-то они нам точно спать не дадут… Когда же удавалось обмануть бдительность дежурных, к сладости секса примешивалось торжество победы…
Эти воспоминания проносились у меня в голове, пока я кралась по бесконечному коридору «Славутича» из номера мамы и тети Риты в номер к Володе…
Мы впервые добирались до Чернобыля ночью. Последний рейсовый автобус до Иванкова мчался по ночной дороге с предельной для него скоростью. Разбитый, жесткий старый автобус образца девятьсот лохматого года дребезжал, как древняя колымага, мы подпрыгивали до потолка на ухабах. От страха я забилась на заднее сиденье: мне не давало покоя воспоминание о случае с Володиными сослуживцами, две недели назад попавшими в аварию на этой дороге и чудом оставшимися в живых…
Против моих ожиданий мы доехали до Иванкова благополучно, вылезли из автобуса. Я перевела дух… Времени было около двенадцати. Черная холодная ночь накрывала дорогу, ни единого огонька, ни одного освещенного окошка, и все же – это удивительное ощущение: еще на свободе, еще не в Зоне… С нами вышла какая-то местная бабка, и она повела нас сельскими черными дорогами на трассу. В благодарность мы первой посадили ее на громадный МАЗ, а сами остались голосовать. Вскоре показался автобус, я махала, он довольно далеко проехал мимо и все же резко затормозил. Разбираться, кто в нем, времени не было, мы подбежали и влезли на подножку, автобус тут же тронулся, и я вдруг поняла, что он идет без фар… В нем было человек восемь пьяных солдат.
Свет в автобусе не горел, в салоне царила полная темнота, по полу катались пустые бутылки, орало радио, так громко, что уши закладывало: это были любимые народом «итальянцы», и солдаты, перекрикивая музыку, подзуживали, подгоняли водителя, который и так гнал во всю мочь; казалось, машина вот-вот рассыплется на ходу. Опять у меня возникло это тошнотворное ощущение ирреальности происходящего, как будто поплыла во сне под музыку… Мы вжались в сиденья, неприятно сосало под ложечкой, но делать уже было нечего. Страшно… Вдруг водитель свернул с трассы в канаву, потом по ухабам, через поля поехал без дороги неизвестно куда. Я попыталась вскрикнуть: «Куда?!», Володя сказал: «Сиди тихо, не рыпайся уже!», мы заехали в пролом забора… Оказалось, они искали самогон.
Зажгли фары, все вывалились наружу, за исключением двоих, и эти двое, выкрутив музыку до предела – хотя и казалось, что громче уже невозможно, – начали плясать. Это было жутко. Как будто мы попали в какой-то азиатский притон: они извивались, дергали бедрами, делали неприличные, похабные жесты… Мы сидели в середине пустого автобуса, в богом забытом пустом селе и любовались на два извивающихся черных силуэта на фоне белого от света фар лобового стекла, под оглушающую красивую и мелодичную музыку… как вдруг один из них, пробежав по проходу, отпустил что-то вроде: «О, какая у нас тут красавица! Жалко, одна на всех!» У меня потемнело в глазах: я будто почувствовала леденящее дыхание смерти на щеке… А Володя молча оглядывался по сторонам – искал что-нибудь типа монтировки – и, не увидев ничего подходящего, потихоньку поднял пустую бутылку…
Из темноты с воплями: «Не дает! Сволочь! Сука!!!» явились командированные за самогоном. Вопли переросли в единый клич: «Пошли хату поджигать!»
Про меня в общем геростратовом порыве забыли. Искали солому, спички.
– Эй, огонь есть? – крикнул один из них нам.
Володя достал из кармана зажигалку, бросил ему. Я молчала, я понимала, что, как бы мы сейчас ни поступили, выхода нет, смерть витает над нами. Достанут самогон – напьются – изнасилуют и убьют; не достанут – убьют как свидетелей поджога.
Они высыпали из автобуса уже все, так и забыв выключить «итальянцев», и исчезли в черноте ночи там, где угадывалась деревянная стенка не то сарая, не то дома. Мне показалось, что в свете фар я увидела на погонах эмблемы химических войск…
Химические войска. Смертники. Это они в мае 86-го бегали по крыше третьего блока с кусками выброшенного взрывом реакторного топлива в руках – сбрасывали, «дезактивировали». Это они проводили радиационную разведку разрушенного реактора, это их называли «биороботами»… Вполне возможно, что среди наших попутчиков были настоящие герои Чернобыля. Сейчас эти герои копошились рядом со строением, утопающим в темноте, и пытались разжечь костер. Вечером прошел дождь, солома была сырая, огонь не разгорался. Наверное, холодный воздух их слегка отрезвил. Может быть, они даже испугались того, что собирались сделать. Матерясь и отплевываясь, поджигатели вернулись в автобус, и мы опять куда-то поехали. Хотя мне стало менее страшно: чувствовалось, что их боевой настрой прошел, и дыхание смерти, все еще гулявшее по салону, переместилось с моей щеки… Мы еще долго плутали по полям, чуть не перевернулись на ухабе, и выехали на дорогу. Впереди мелькнули фонари КПП.
Автобус въехал в полосу их света и резко затормозил, я еще раз попыталась разобрать значки на погонах; впрочем, разглядывать было некогда, надо было выскакивать. С нами слез еще один человек, он был, пожалуй, самым трезвым из всей компании, а автобус, не теряя ни минуты, развернулся и исчез из виду. Страшноватый человек в солдатской одежке и в ватнике тихо, но внятно сказал: «Это нас какой-то случайный автобус подвез, поняли?»
Пока минут сорок мы ждали на КПП попутки до Чернобыля, он рассказал Володе, что они провожали своих на дембель, а их нескольких оставили в Зоне, потому что нет замены… Они не могли уехать. Они не знали своих доз, и, хотя их уверяли, что нет опасности, интуитивно они, наверное, все-таки чувствовали, что, оставаясь в Зоне и делая то, что им приказывают, могут заболеть, могут умереть. И они гуляли, когда удавалось, пытаясь в безумии грубой пьянки утопить смутную тревогу. Часто им не мешали в этом – смерть от пьянства, или в автодорожной аварии, или в драке не войдет в статистику чернобыльских смертей от радиации.
Мама приехала комбинатовским автобусом как раз к обеду. Кто-то из Вовкиных друзей пожертвовал для нее талончик, и, так как я не имела права повести ее в столовую ПК, мы направились в СТО.
– Правда вкусный супчик? И каша гречневая… Видишь, как хорошо нас тут кормят, даже в СТО! – говорила я бодро – и вдруг осознала, что сама себе верю. Ужас, до сих пор наводимый на меня «кормоцехом», отступил перед желанием успокоить маму. Действительно, не так уж он плох, этот обед!
Потом мы направились к нам домой, мимо Правкомиссии, по очаровательной улочке Богдана Хмельницкого. Моя мама явно здесь не боялась. Она спокойно прошлась по радиоактивным дорожкам, зайдя в дом, сразу отругала, что плохо убираем («Грязно у вас!»), и взялась за тряпки. Я побежала на работу, а спустя пару часов мама появилась во дворе ПК. Я вышла к ней.
– В вашем доме я убрала, – сообщила она. – А сейчас по дороге встретила Сережу Вакуловского из НПО «Тайфун», это Институт экспериментальной метеорологии, они тут летают, меряют уровни радиации в воздухе. Он собирается вечером в Киев на вертолете, предложил мне лететь вместе с ним.
Меряют воздух? Интересно… Володя, кажется, тоже хотел заняться чем-то подобным…
Мы еще погуляли с мамой по Чернобылю. Она определенно чувствовала себя здесь совершенно спокойно. Конечно, она всю жизнь занималась физикой, работала с радиоактивными материалами, но все же такое отношение непонятно… Проводив маму до вертодрома, где ее ожидал хищный Ми-8, я вернулась домой, села в спальне перед трюмо и задумалась. Странно, вот я – красивая в зеркале, но бледная, измученная своим «сонным кошмаром», страхом: синяки под опухшими глазами и взгляд какой-то новый… затравленный… (Стук, стук – что-то застучало по крыше, но я была поглощена собой и своим раздумьем.) А мама моя ходит по этому гиблому месту как ни в чем не бывало… Стук, стук… Что это? Ветер? Птицы?.. Ну вот, опять испугалась…
Мерный стук по крыше не прекращался. Некоторое время мы с Володей соображали, что же это могло быть, пока, наконец, не поняли, что это груши опадают. Грушевый стук сопровождал нас почти месяц, и я так привыкла к нему, что, когда старая груша в нашем саду потеряла все плоды, мне даже какое-то время не хватало этих звуков… Созрели яблоки, и долго-долго висели за окнами, перед глазами, каким-то странным укором. Позже их запорошило снегом, и они замерзли, съежились…
В отделе появилась секретарша Ира, девятнадцатилетняя маленькая красотка, похожая на Мэрилин Монро, с точеным личиком, большими карими глазами и белыми волосами. Собственно, она вышла из отпуска, а работает в Зоне с февраля, с основания ОИиМС, и Валенко очень любит, на что он, кажется, отвечает взаимностью. Теперь рукописи наших сотрудников будет перепечатывать Ира, а я, наконец, займусь только журналистикой – выпуском стенгазеты то есть. Ну и редактированием отдельских отчетов – вернее, исправлением ошибок: коллегам, оказывается, понравилось, как я это делаю.
Вот, например, отчет о пребывании в Зоне «известного американского драматурга Джеймса Миллера», подписанный Черниным.
Цель поездки: знакомство с 30-километровой зоной с целью последующего использования впечатлений в предполагаемом сценарии художественного телефильма телекомпании CBS (США) с участием советской стороны.
Сопровождающие: В. Синельников – киносценарист; переводчик; сотрудники ОИиМС В. Чернин и В. Троицкий.
Миллер: Охотятся ли люди в здешних лесах?
Чернин: Только специалисты – дозиметристы, которые определяют содержание нуклеидов в организме местных животных.
Миллер: Что случилось с деревьями, они какие-то нездоровые?
Чернин: Они совершенно нормальные для этого времени года. Тот лес, который пострадал, мы еще вам покажем.
Миллер: А куда делся скот?
Чернин: Весь скот, около ста тысяч животных, в течение первых дней после аварии вывезли в другие, безопасные районы.
Миллер: А животные были поражены?
Чернин: Они не успели получить радиационные поражения.
<…>
Встреча с генеральным директором ПО «Комбинат» Евгением Ивановичем Гнатенко.
Миллер: Я надеюсь создать фильм, который поможет человечеству узнать, что же действительно произошло в Чернобыле, и не повторить подобное.
Гнатенко: Думаю, сейчас здесь все уже не в том виде, как раньше. Сейчас Чернобыль представляет собой идиллический городок. Я даже вчера увидел, как из труб нескольких бывших частных домов идет дымок… Есть ли у вас программа фильма, структура сценария?
Миллер: Что? Структура… сценария?.. Нет, я еще недостаточно знаю.
Гнатенко: Можно показать несколько слоев восприятия событий. Во-первых, штабной уровень, руководство ликвидацией аварии. Во-вторых, работы в пределах станции, на уровне инженеров, техников и других исполнителей. Третий уровень – это люди, которые работали вне пределов станции, но также занимались выполнением конкретных задач: войска, милиция, инженерные части, которые делали различные сооружения вне станции, медицина, местные органы власти, организовавшие эвакуацию. Сложный многоплановый механизм, который осуществлял движение всего этого дела, ЛПА. И четвертый уровень – это люди, которые вообще не понимают, что такое атомная энергия, которые жили в окружающих деревнях, занимались своим хозяйством и вообще были не в курсе, что происходит.
Миллер: Я смотрел репортажи о Чернобыле. И я видел людей, работавших в экстремальных условиях. Быстро выбрасывавших что-то и быстро возвращавшихся назад. Они знали, что заболеют, но они это делали.
Это «что-то» было кусками реакторного топлива, выброшенными взрывом на крышу третьего блока.
Гнатенко: Нет, они знали, что не заболеют. Они работали в пределах допустимых норм защиты. То есть это была тяжелая, противная работа, но она была достаточно контролируемая.
Переводчик: Но Миллер считает, что если не все, то некоторые заболели.
Гнатенко: В конце концов мы все чем-нибудь заболеем… Расчеты показывают, что уровень заболеваемости находится в пределах привычной статистики. То есть, если бы не было аварии, мы имели бы какую-то частоту заболеваемости раком на тысячу жителей. Вклад Чернобыльской аварии – в пределах этих колебаний частоты.
Миллер: Как вы объясняете недостаток информации в первые дни после аварии?
Гнатенко: Я приехал 26 апреля после обеда. В таких случаях не всегда ясно сразу, что же произошло и что происходит. Нельзя было сказать, что информация поступает поздно или рано или кто-то препятствует ей. Просто мы не сразу разобрались.
Миллер: Как вы считаете, возможно ли повторение подобных катастроф в атомной энергетике?
Гнатенко: Это проблема не только атомной энергетики. Можно упомянуть о непредсказуемых последствиях ядерной войны. Или о некоторых других угрозах, которые встают перед человечеством вследствие его хозяйственной деятельности. Есть процессы, которые идут уже сейчас, и мы не знаем, к какому результату они могут привести через тридцать – сорок лет.
Миллер: Например?
Гнатенко: Даже интенсивное сжигание органического топлива, те же угольные электростанции, которых в Америке очень много. Ведь отвалы золы таких станций – на них радиационный фон выше, чем сейчас в Чернобыле!.. И другая опасность: сжигание топлива может привести к повышению содержания углекислого газа в атмосфере, а это, в свою очередь, – к глобальному потеплению. А ведь, растопив Антарктиду, мы затопим треть территории Америки. Что скажут нам потомки?.. Поэтому мы, люди, должны глубоко задуматься над тем, что мы делаем. Пытаться в максимальной степени оценить последствия. Но ясно, что, не развивая энергетику, человечество уже не сможет существовать.
13:30
Мы отправились на объезд ЧАЭС по установленному маршруту, чтобы увидеть объект «Укрытие». Остановились у дерева, которое во время войны было местом казни партизан, заехали в Припять, чтобы познакомиться с городом. В здании, где расположена служба индивидуального дозиметрического контроля, состоялась встреча драматурга с женщинами из группы статистического анализа, проживавшими ранее в Припяти.
Миллер: Люди приходят сюда, чтобы узнать, как много рентген они получили?
Ответ: Во-первых, не рентген, а миллирентген, и во-вторых, они приходят в Чернобыле, а здесь сидят только те, кто анализирует дозы с дозиметров.
Миллер: На эту работу идут добровольцы? За плату?
Ответ: Да, добровольцы, но не за плату!
Миллер: Вы были здесь, когда началась авария?
Ответ: Да.
Миллер: Вы боялись?
Ответ: Да как вам сказать… Нет, страха не было. Было просто понимание. Мы понимали обстановку и знали, что надо делать.
Вот интересно, Гнатенко не понимал, а припятские женщины понимали!
Миллер: Это был уже второй день, когда вы узнали?
Ответ: Нет, мы знали утром 26 апреля.
Миллер: Вы были в квартире или выходили наружу, чтобы посмотреть, что происходит?
Ответ: Нет, мы специально не выходили.
Миллер: Все ли женщины здесь замужем? Есть ли дети?
Ответ: Да, все замужем, и у всех есть дети.
Миллер: Если бы вы знали, что ждете ребенка, работали бы здесь?
Ответ: Как-то не задумывалась. А почему бы и нет?
Да, это прямо из области фантастики! Но что еще могли сказать эти женщины иностранцу? Правду? За это они не только немедленно вылетели бы с работы, но и под статью могли попасть… Впрочем, мне стало понятно, почему «известный драматург Джеймс Миллер» так никогда и не написал сценарий по итогам своего визита…
Миллер, увидев меня на крыльце Правкомиссии, несмотря на свои 70 лет, взлетел по ступенькам и сунул мне визитку, немедленно конфискованную Троицким «для архива отдела», а также подарил фотографию с автографом, так что отчет я правила с особенно теплым чувством.
Однако интереснее всего было сравнивать отчеты о встречах с иностранцами и с советскими делегациями. Вот, например, беседа Гнатенко с советскими кинематографистами Володарским, Черных и еще двумя.
Вопрос: В Киеве ходили слухи, что было две точки зрения на будущее АЭС: один генерал сказал, давайте все взорвем, а другие собирались все закрыть Саркофагом, так?
Гнатенко: Естественно, взрывать реактор никто не собирался. Но столкновения были на разных уровнях. К таким масштабам аварии не был готов никто. Были моменты, когда мы не знали, что делать. Хватались за головы. Когда стало ясно, что произошло, понадобилась четкая выработка решений. А их не было. Более подготовленными оказались пожарные и милиция, они работали организованно… Концепция Саркофага была сформирована в середине мая. Первый эскизный проект выполнил Гидропроектный институт, а строить Саркофаг было поручено Минатомэнерго.
Вопрос: Вы были первым, кто официально в чем-то разобрался?
Гнатенко: Да, мы первыми дали заключение. Когда сюда приехал Щербина, я уже ему докладывал обстановку… То, что реактор разрушен и что это – максимальная гипотетическая авария, было ясно. Непонятно было только, почему все не так плохо, как должно быть. А не так плохо было, потому что персонал станции спасал реактор, и действия персонала были правильными: согласно инструкции, люди заливали реактор водой. Но потом возникла проблема: вода затопила нижние этажи 4-го блока и пошла на 1-й, 2-й, 3-й блоки. Это могло привести к тому, что нарушилось бы охлаждение реакторов первых трех блоков. Поэтому дали команду прекратить заливать 4-й блок. А после этого снова начался выброс радиоактивности в атмосферу. 27 апреля в 5 часов утра я поднялся на вертолете и осмотрел сверху поврежденный блок. Вся активная зона горела. Крышка реактора была раскалена. Необходимо было срочно чем-то забросать реактор. И тогда я вернулся и предложил засыпать его песком. Мы понимали, что песок уменьшит выброс радиации. Но сначала мы сбросили мешки с борной кислотой, а потом уже начали забрасывать песок. Он сыграл роль поглотителя, снизил температуру в реакторе и выбросы радиации. Потребовалось 500 тысяч мешков песка, их сбрасывали вертолетчики вручную. Потом предложили забрасывать свинец. Свинец тяжелее двуокиси урана, он должен был, по нашим понятиям, уйти вниз и таким образом не дать прожечь сталь и металлоконструкции, защитить их от разрушения. Пришли машины со свинцом, он был в листах, болванках, даже дробь была. Вертолетчики стали подкладывать свинцовые листы под себя… Это был первый период – с 26 апреля по 3 мая 86-го. Мы организовали локализацию аварии…
Только тогда, читая все эти материалы, я начала осознавать, что же все-таки здесь произошло. Слова «гигантская ядерная катастрофа» стали потихоньку наполняться смыслом, превращаться из абстракции в нечто осязаемое, близкое. И я поняла – постепенно, не сразу, – как велик, как величествен подвиг тех первых, заслонивших собой человечество от радиации. Тех пожарных, солдат, пилотов вертолетов, шахтеров, пробивших штольню под четвертым блоком для спасения грунтовых вод, бетонщиков, пробиравшихся по ней вслед за шахтерами, строителей, возводивших Саркофаг, рабочих цементных заводов, которые для этого спешно построили рядом со станцией… И еще многих… Подвиг, который они совершили, спасая мир и сжигая тела свои, – помнит ли мир спасенный?..
Что касается стенгазеты, то я решила посоветоваться с двумя авторитетами – профессионалом газетного дела Витей Дементьевым и членом Правительственной комиссии Семеном Волощуком – с ним, потому что чувствовала его к себе расположение.
– Семен Семенович, как вы считаете, о чем надо говорить в газете? Что сейчас важнее всего?
– Думаю, будущее станции. То есть пуск третьего блока… Его заканчивают восстанавливать. Затем будут проводить узконаладочные работы, физические эксперименты, испытания отдельных систем и всего блока в целом. Если эти испытания покажут, что блок работает в нормальном режиме без каких-либо отклонений, неполадок, то специальная комиссия примет решение о вводе третьего блока в эксплуатационный режим.
– А это не ухудшит радиационную обстановку?
– Наденька, любая атомная станция не является абсолютно «чистой», всегда есть эксплуатационно-технические выбросы, которые состоят из пара, избыточной энергии и некоторого количества радионуклидов. Весь вопрос в том, что количество это не должно превышать уровень, безопасный для населения.
– Но населения-то теперь нет! А для профессионалов, насколько я знаю, допустимые дозовые нагрузки намного выше…
– Именно! Поэтому так трудно ответить на второй глобальный вопрос, который волнует всех, – возвращение 30-километровой зоны к нормальной, обычной жизни. Предполагается, что это станет возможным, когда среда обитания по своей «чистоте», по биологическим цепочкам будет доведена до норм безопасного проживания гражданского населения. А это произойдет очень, очень нескоро.
Нескоро? «А как же уверения Валенко, выступающего от имени Правкомиссии?!» – мелькнуло у меня в мозгу, но ума хватило промолчать, все-таки пока неизвестно, в какой степени можно доверять ее члену. Хотя Волощук был умница и хороший человек. Милый, интеллигентный, образованный, он даже на фоне своей Правкомиссии выгодно выделялся, не говоря уж об ОИиМС. Казалось даже, что он здесь случайно, впрочем, выручала, приближая, единственная видимая слабость: очень любил выпить.
– Проблема возвращения к жизни населенных пунктов не имеет аналогов в прошлом… – продолжал между тем он. – Рассмотрим такой пример. Город Припять. Представим, что мероприятия по дезактивации завершены и мы его очистили так, что радиационная обстановка в самом городе не превышает норм. Но окружающая-то территория остается в прежнем состоянии, следовательно, ее зараженность выше. Что дальше? А дальше неизбежно произойдет загрязнение Припяти. К тому же невозможно очистить весь город равномерно. Значит, один район будет «чистым», а другой, тут же рядом, – менее «чистым». Кого-то будем селить туда, где «чище», а другому объясним, что рылом не вышел?.. И как обычный человек будет себя чувствовать, если среда его обитания будет вплотную соприкасаться с другой средой, в которой человеку обитать нельзя? Оградят загрязненные районы колючей проволокой, разметят дорожки… Но это ведь постоянный психологический прессинг! А дети, которым не объяснишь, что вот с этой дорожки нельзя сходить, потому что на траве – опасные уровни радиации? Заселение Припяти в таких условиях будет экспериментом – а кто возьмет на себя смелость экспериментировать над живыми людьми?.. То же самое с другими населенными пунктами. Вы знаете, сколько их было эвакуировано после аварии? Больше ста! Вернуть население в такое количество сел сейчас немыслимо! В Зоне есть так называемые партизаны – самостийные возвращенцы. Как правило, это пожилые люди, привязанные к месту своей прошлой жизни, и они не боятся радиации, не думают о ней. Закона о том, что их нужно выгонять, нет, мы можем им только советовать не жить здесь…
Как же непохоже то, что он говорит, на все, что я слышала от «официальных лиц» до этого!
– Еще одна очень важная вещь. Механизмы воздействия радиации на человека… Необходимо просвещать работающих в 30-километровой зоне во всем, что касается радиационной гигиены и техники радиационной безопасности. Бэр – биологический эквивалент рентгена. Нормы безопасности для работников радиационной промышленности в нормальных условиях разрешают набирать до пяти бэров в год. Иногда, в случае необходимости, вводятся временные аварийные нормы для профессионалов, которые не превышают десяти бэров в год. Но за этот порог выходить нельзя!
Волощук рассказывал дальше, но я немного отключилась – задумалась. Сколько же я получила за две вахты? А Вовка? Можно ли это выяснить? «Таблетку» я в августе сдать забыла, но ведь мне никто и не напоминал, никто не спросил, почему я ее так и ношу, два месяца уже, и никаких данных с нее не снимали. Вовка, кажется, сдал и сказал, что ему написали в ведомости «0,01» – чего? Наверное, бэра…
– Есть два типа источников облучения для человека: источники внешнего облучения и источники внутреннего потребления и накопления, – продолжал тем временем Волощук. – Оба типа имеют несколько подразделений, в частности, второй делится на пищевые цепочки, дыхательные пути и воду. Есть такое понятие: период полувыведения. Слышали?
– Слышала о периоде полураспада.
– Это другое. Период полувыведения – время, необходимое для того, чтобы половина массы данного радиоактивного изотопа, попавшего в человеческий организм, была выведена естественным путем. Это – величина непостоянная, зависит от изотопа и от того, как он ведет себя в организме, в какую ткань попал. Сейчас медицина ищет препараты, чтобы эти величины уменьшить, ведь из четвертого блока вынесло около сорока различных изотопов…
Так. Приехали. Изотопов, значит, сорок, и все они попадают в человеческий организм…
– Сорок наименований, а их комбинации могут быть бесчисленными, – не унимался Семен Семенович. – Биологическая значимость различных источников излучения различна. Сегодня наука использует несколько разных способов измерения величины облучения, и существует методическая проблема интегрального взвешивания дозовых нагрузок…
Наверное, мой взгляд слишком уж явно выразил непонимание, потому что Волощук остановился, вздохнул и принялся объяснять:
– Про три типа излучений вам должно быть известно из школьной программы. Гамма-излучение – наиболее жесткое, пробег частиц достигает десятков метров; бета-излучение – более мягкое, пробег исчисляется в сантиметрах; и альфа-излучение, пробег до сантиметра, его очень тяжело измерять, это так называемые горячие частицы – в основном радиоизотопы плутония, – которые с кожи легко смываются, но очень опасны аэрозольно, они попадают в легкие, не откашливаются, создают вокруг себя патологические тканевые новообразования, вот откуда опасность рака легких…
Я вспомнила, как мне что-то подобное говорил отец. Увидев на моем лице просветление, Волощук вдохновился:
– Методическая проблема интегрального взвешивания дозовых нагрузок…
О боже!!!
– …Впрочем, ладно, не буду вас этим мучить.
Нет-нет, пусть мучает, я же наконец-то узнаю совершенно необходимые вещи, я ему страшно благодарна!
– Семен Семенович! А четвертый блок – конструкции 1954 года?
– Нет, это была улучшенная конструкция, более поздняя.
– А авария не была ядерным взрывом?
– Ну вот, приехали. Конечно, нет! Но то, что произошло, к сожалению, немногим лучше… При ядерном взрыве тяжелые частицы сгорают, «коротышки», то есть короткоживущие, распадаются сами, и окружающая среда довольно быстро самоочищается. В нашем же случае тяжелые элементы с длительным периодом полураспада выносит из реактора, но они не сгорают, а оседают в окружающей среде. И испускают ионизирующее излучение, радиоактивность то есть…
Расставленные вокруг здания Правкомиссии специальные датчики-«пропеллеры» обнаружили на территории плутоний. По ОИиМС пополз слух, быстро превратившийся в совместный вопль сотрудников отдела: вдохнешь плутоний – и жить останется пару месяцев. Красавица Ирочка, хлопая кукольными глазками, взмахивала ручкой с розовым маникюром: «Ну нормально, еще два месяца в запасе!», и мы дружно хихикали. Она приносила в нашу телетайпную виноград, и мы вдвоем его с удовольствием поедали. Через пару дней я догадалась, наконец, спросить, где она этот виноград берет. Подарив мне незамутненный взгляд, Ирочка ответила: «Да у нас около дома растет! Его там мно-ого!» Я быстро удалилась – побежала в туалет и, запершись и испытывая стыд от собственного малодушия, сунула два пальца в рот…
Зато будущий главный редактор Дементьев винограда с нами не ел, а на мое предложение поднять в газете вопрос о недостатке сервиса в Зоне на недавнем примере отсутствия воды в СТО, ответил, что, действительно, слышал: были возмущения голодных ликвидаторов – его предупреждали, чтобы особенно не высовывался и гулять не ходил, и он после возвращения с ужина из нашей столовой несколько дней сидел за запертой дверью.
Через шесть лет я, наконец, прочла рассекреченные документы…
«Типовое положение о порядке реэвакуации населения…» от 5 июня 1986 года, подписанное председателем Совета министров Рыжковым и всеми министрами поименно:
…Критерием на реэвакуацию населения являются мощности дозы гамма-излучения на местности менее 0,7 мР/час через год после аварии и плотности загрязнения почвы по стронцию-90 не более 3 кюри/км2, по цезию-137–7 кюри/км2. Данные критерии не учитывают возможной дополнительной опасности, обусловленной наличием радиоизотопов плутония. При их наличии вопрос о реэвакуации рассматривается в особом порядке… Минздрав СССР, Госкомгидромет и Госагропром разрабатывают и выдают временные допустимые уровни радиоактивного загрязнения… исходя из общей дозы облучения населения 10 БЭР за первый год после аварии и в последующие годы 1–1,5 БЭР в год. До получения временных норм по степени радиоактивного загрязнения и предельно допустимым концентрациям радионуклидов в воздухе и водоисточниках передача объектов осуществляется только по гамма-излучению: поверхность дорог вне населенного пункта – 1,0 мР/час, в населенных пунктах – 0,7 мР/час; открытые поверхности территорий населенных пунктов, земельных угодий, тротуаров, скверов, спортивных и детских площадок, полей, приусадебных участков и т. д. – 0,7 мР/час… При достижении этих показателей население возвращается в свой населенный пункт без каких-либо ограничений.
То есть о плутонии к концу документа благополучно забыли, как и вообще о внутреннем облучении. В том числе и на детских площадках. А для сравнения напомню: естественный радиационный фон составляет 0,01 мР/час.
А вот «Рекомендации по критериям возможности проживания, необходимости отселения и временной эвакуации населения на территории, подвергшейся радиоактивному загрязнению…» от 28.05.86, подписанные Израэлем, Щепиным и Комаровым:
…зона с уровнем менее 3 мР/час – безопасная зона… В пределах зоны с уровнями внешнего гамма-излучения от 3–5 мР/час допускается проживание населения при условии жесткого контроля, практически исключающего поступление радиоактивных веществ в организм человека с загрязненными пищевыми продуктами. В этом случае сельское население получит за первый год жизни дозу внешнего облучения 8,5 БЭР, за всю жизнь около 50 БЭР общего облучения…
Тем не менее уже 10 мая опергруппа Политбюро приказала Госагропрому «обеспечить прекращение доставки в Москву продуктов из районов с повышенным уровнем радиации»! Вот только непонятно, по каким критериям и нормам их считали повышенными – по научным общепринятым или по «временным», которые утвердил Минздрав СССР 8 мая 1986 года:
Новые нормы допустимых уровней облучения населения радиоактивными излучениями, превышающие прежние в 10 раз. В особых случаях возможно увеличение этих норм до уровней, превышающих прежние в 50 раз.
Минздрав на этом не остановился, и 30 мая появились утвержденные «Временные допустимые уровни содержания радиоактивных веществ в продуктах питания, питьевой воде, лекарственных травах» (!!!), а 7 июня ЦК КПСС постановил:
Считать, что сельскохозяйственную продукцию: мясо, молоко, зеленые овощи, ягоды, фрукты – на территориях с уровнем радиации менее 2,0 мР/час (на 10.05.1986), картофель, редис и другие корнеплоды, зерно на территории с уровнем радиации менее 5,0 мР/час возможно использовать в пищу населению, так же как и питьевую воду, без ограничения…
То есть отправлять по всему Союзу, кроме Москвы…
Мне нужно было посоветоваться с Троицким, узнать его мнение по поводу стенгазеты, отчета, статьи… Все-таки человек профессиональный, работал в таких серьезных изданиях! Но Троицкого время от времени невозможно было найти. Он как-то исчезал вдруг, словно испарялся. Я никак не могла понять, куда он девается, потому что на мои вопросы к сотрудникам обычно отвечал Дядюн, наш записной юморист, фразами в духе: «Троицкий в спортклуб пошел» или «А он уехал в Красную Москву», – и все присутствующие начинали дружно ржать.
Только к концу вахты до меня снизошли, чтобы объяснить: Троицкий уходил в запой. Довольно часто. И тогда, если не хватало контрабандного алкоголя, выпивал весь запас одеколона – «Спортклуб», «Красную Москву» и прочие советские ароматы.
Андреева привезли из больницы домой, то есть в Зону, после аппендицита. На девять вечера было назначено совещание группы НИР у него в квартире, на улице Кирова, 2б. Володя попросил у Андреева разрешения прийти со мной… Так я впервые увидела предмет Володиного восхищения – «мозги», цвет «Комплекса».
Основная деятельность спецпредприятия «Комплекс» – это дезактивация территории 30-километровой зоны. Группа НИР – научно-исследовательских работ – занимается теоретической стороной дела: исследованиями радиационного загрязнения и разработкой способов дезактивации.
Андреев говорит о программе работ на ближайший период и то и дело хватается за правый бок: «Мешает». Вокруг него сидят пятеро молодых красавцев, удивляющих своей странной похожестью. Трое из них уже почти оправились от автокатастрофы, хотя у Григория рука все еще в гипсе, Сережа после сотрясения мозга бледный как тень и с синими кругами под глазами, Володя серый, осунувшийся, но черты их лиц правильны и красивы, а сами лица вдохновенны, и при разговоре о работе загораются глаза. «Какие-то они… вдохновенно-измученные», – думаю я. Все они – москвичи, инженеры, физики и химики, – вместо того чтобы отлеживаться по домам и лечиться, торчат в Зоне, даже на межвахтовый отдых не уезжают. Я вспоминаю, что рассказывал Володя: Сергею двадцать девять, Грише тридцать один, и оба здесь с «войны». Григорий в июне 1986-го отвечал за очистку крыши третьего блока от кусков графитовой кладки, реакторного топлива и прочего ужаса, Сергей – за дезактивацию внешних сооружений ЧАЭС. Оба приехали в Зону добровольно. «Удивительные, героические… да еще и коэффициенты не подрисовывают», – думаю я, невольно вглядываясь в их лица в поисках одержимости.
Через несколько дней Андреев снова пригласил меня. У него сидели Володя и бывший врач, а ныне писатель Юрий Николаевич Щербак, издавший документальную повесть о первых днях чернобыльской аварии. Повесть была правдивой, и Щербак сразу превратился в нежелательного, если не опасного писателя, оппозиционного режиму. Он записывал на магнитофон беседу с Андреевым – что-то вроде размышлений ликвидатора после аварии – в основном о моральных последствиях катастрофы.
– Недалеко от станции мне бросилась в глаза забетонированная дорожка, на которой когда-то раньше отпечатались следы детских сандалий. И я подумал: ведь здесь уже никогда не будет детских следов, – грустно говорил Андреев.
– Подождите, Юлий Борисович, вы-то здесь при чем? Конечно, детские следы – это сильный ностальгический образ, но теперь в Зоне работают живые люди, и кто знает, как они будут стареть… вы понимаете, что я хочу сказать? Вы тоже здесь работаете, в конце концов.
– Я работаю, потому что так сложилось. Потому что мне нравится, что мы делаем. Потому что… конечно, можно было бы все это бросить и не ликвидировать, но ведь это наша земля…
– Кто-то же должен здесь работать! – вступил в разговор Володя. – В любом случае надо разгребать то, что наворотили наши друзья атомщики. Это трудно, но необходимо! А поскольку из объективных экономических законов развития общества следует, что научно-техническая революция неизбежна, нам остается только подстроиться под ее ритм. Мы ведь в институтах, да что там, еще в школе учили, что материя определяет сознание, а в данном случае наше сознание определяет эволюция атомной энергетики…
– А вы все еще верите тому, чему нас учили в школе? – снисходительно улыбнулся Щербак.
Мне стало стыдно за мужа. Ну почему у него такой плоский, без нюансов, технократический ум? Главное, Андреев и Щербак довольно быстро просто перестали его слушать! Я бросилась исправлять положение, заминать неловкость от Володиных комментариев, его упрощенной интерпретации философско-этической проблемы.
– Можно я расскажу вам… Юрий Николаевич, вам, как врачу! Что касается эволюции… ее несомненно претерпело мое восприятие Зоны. Я еще никому этого не рассказывала… Дело в том, что я очень боялась. Особенно в первую вахту. Все здесь воспринималось как сон, полет души над телом, иллюзия реальности… Мне и сны снились фантасмагорические, причем это реальная чернобыльская жизнь трансформировалась в кошмар! Психика была в постоянном напряжении, к вечеру возникали неадекватные реакции, они приводили к истерикам, почти каждый день… вроде бы на почве выяснения семейных отношений… Потом, за неделю отдыха, все это более-менее уложилось в сознании, мысль о моем присутствии в Чернобыле стала казаться менее пугающей и невероятной… И наконец, приезд мамы. Вот что успокоило меня больше всего! – рассказывала я и сама удивлялась, как это вдруг мне открылось. – Моя мама, такой мирный домашний человечек, ее вид так привычен для меня в обстановке московской квартиры, дачи – и вдруг здесь, в этой пропасти, бездне, в этом гиблом месте – Чернобыле! И так спокойно, обыденно – помыла посуду, прошлась со мной по плюющим рентгенами дорожкам… И вот, кажется, уже нет прежнего ужаса, истерики, нет этого сонного кошмара вокруг… Сама того, наверное, не подозревая, моя мама оказала мне неоценимую услугу: помогла примириться с чудовищностью моего положения, что почти избавило от психоза.
– А ведь это и есть действительно неадекватная реакция, – вздохнул Андреев. – Это как американские дети, которые, насмотревшись кровавых фильмов, не чувствуют ужаса при виде настоящего убийства…
Выйдя от Андреева, я опять уперлась взглядом в согнувшиеся под тяжестью спелых яблок ветви в саду напротив Правкомиссии. Я подошла… и сорвала. Одно, второе… Красивые какие, наливные!..
Я набрала полные карманы яблок. Вокруг не было ни души. «Почему я об этом подумала?» – мелькнула мысль. И тут же пришел ответ: меня никто не видит, следовательно, это не вынужденное заглатывание грибов или помидора из подреакторных теплиц, когда отказаться – значило струсить, спасовать, вызвать насмешки. Это был вызов самой себе. Проверка на адаптацию…
В туалете ПК я тщательно помыла яблоки, принесла их в телетайпную, сложила на тарелку аккуратной горкой. Моих соседок по кабинету не было, я стала есть яблоки сама, одно за другим.
В тот день я, похоже, примирилась с Зоной. Одно противно: металлический привкус во рту время от времени. Вот с ним как бороться?..
Володя с Дубашинским, оживленно жестикулируя на ходу, обсуждали результаты совместного полета над Зоной. Они шли к Мише в общежитие на улице Советской, 74, я плелась следом. До меня долетали обрывки дискуссии:
– Ужас какой! Ведь это – самое настоящее преступление! Давай отправим результаты в Совет министров, Рыжкову! – Володя.
– А ты думаешь, они там не знают? Вон Госкомгидромет с первого дня аварии летает, меряет, круги выписывает – они, по-твоему, недотумкали за Зоной померить? Кстати, скоро мой приятель приедет из Госкомгидромета, я вас познакомлю, отличный мужик… – Дубашинский.
– Да подожди ты со своим приятелем, – горячился мой муж, – ты что, не понимаешь, как это чудовищно?!
На Советской все было в точности как в тех общежитиях, где нам уже пришлось пожить. В хрущобной квартире Дубашинского разместилось десять человек. Мы уселись на Мишину железную койку, которая застонала пружинами и провалилась под нами, как гамак.
– О каком преступлении вы говорили? – осторожно поинтересовалась я.
– Мы сегодня летали над Зоной и над Белоруссией. Там в районе Гомеля такие «пятна», что Чернобыль по сравнению с ними – курорт! – начал обычно невозмутимый Миша и, к моему удивлению, завелся: – Ты представляешь, там люди живут как ни в чем не бывало, землю тракторами пашут, пыль столбом, дети бегают, морковку из земли выдернут, о портки оботрут – и в рот! Муж твой, святая простота, думает, что до нас там никто радиоактивность не измерял, поэтому население не в курсе, чуть из вертолета не выпрыгнул: «Предупредить надо, предупредить!» Но ведь это же бред! Я уверен на сто процентов: там все уже миллион раз промерено, след послеаварийный, от облака, только информация о нем засекречена! А скрывают это специально, иначе Зону надо было бы расширять, не в тридцать километров радиусом делать, а… километров в триста, наверное…
Годы спустя я увидела, наконец, карты радиационного загрязнения территории. Так называемый белорусский след действительно присутствовал во всей своей красе на картах, переданных Госкомгидрометом в правительство и имевших гриф «совершенно секретно». Через несколько лет, уже после распада СССР, информацию о нем рассекретили, и он стал появляться на других картах, доступных некоторому узкому кругу специалистов, но на них еще не было загрязнения Брянской и Тульской областей России, цифр по Киеву… И только сейчас, через десятки лет после аварии, «карты правду говорят».
В отдел пришло пополнение. Во-первых, фотограф Саша Салмыгин – маленький, плотный, аккуратное лицо с правильными чертами обрамляют длинные волнистые волосы. Во-вторых, его друг, которого Салмыгин немедленно притащил из Киева и представил Валенко, Жора Бессонов, высокий, плечистый, с намечающимся животом, с пышной, с проседью, шевелюрой и такими же усами, по слухам, киевский ювелир. Жора заглянул в телетайпную, сверкнул внимательным глазом из-под густых бровей, очень вежливо, даже галантно, поздоровался и представился:
– Ваш новый коллега, Георгий, для своих – Жора, прошу любить и жаловать.
«Разве что не раскланялся и ножкой не шаркнул, – подумала я. – Хотя приятно, хотя бы манеры не “чернобыльские”… Непонятно только, что делать в Зоне ювелиру?»
Я строчила очередную заметку в стенгазету, об общежитиях:
Недавняя проверка показала, что штаты по общежитиям недоукомплектованы. В Чернобыле всего шесть воспитателей, а должно быть тридцать, и только десять дежурных вместо необходимых пятидесяти.
Да уж, воспитатели и дежурные – это как раз то, что в Чернобыле необходимо! Если к комендантам типа нашей давней знакомой прибавятся еще тридцать ей подобных, пиши пропало, думала я, но из-под клавиш печатной машинки сам собой выходил политически корректный текст:
Утверждено новое штатное расписание, и в ближайшее время будет производиться набор сотрудников на должности чернобыльских воспитателей и дежурных.
Ну и бред собачий!
На «перекуре» ко мне подошел шофер Волощука Витя, тот самый, с которым в прошлый раз я ездила на экскурсию по Зоне. Витя мотался по известному маршруту каждый день, то с Волощуком, то с какими-нибудь экскурсантами. Был он приятным малым лет двадцати пяти, исполнительным, неразговорчивым и грустным, с сержантскими погонами. Сегодня лицо его на удивление сияло.
– Набрал! Поздравьте меня, Надя, я набрал, наконец! – Он поднес к моему носу какую-то бумагу, которую только что любовно разглаживал.
Ничего не понимая, я уставилась в нее. Это была шоферская путевка.
– Витя, что это за цифры? Чего вы набрали-то?
– Да бэры их чертовы! Смотрите, написано: «девять и три десятых»! Господи, неужели наконец-то домой отпустят? Я ведь уже полгода семьи не видел…
«Временные аварийные нормы для профессионалов не превышают 10 бэров в год. За этот порог выходить нельзя!» – вспомнила я слова Волощука. Значит, обязаны отпустить Витю домой, тем более что он – не профессионал… Я его искренне поздравила, а он весь светился: то ли от радости, то ли от радиации, хихикнула я про себя.
Вечером я снова увидела Витю на пороге Правкомиссии и поразилась произошедшей в нем перемене: лицо его опять стало мрачным и совсем посерело.
– Не отпускают, – почему-то трагическим шепотом сообщил мне он. – Нет замены. – Он махнул рукой, помолчал, потом тихо добавил: – На могильники больше ездить не буду, перевели, теперь только поездки по «чистой зоне».
Выражение отчаяния на Витином лице произвело на меня неприятное впечатление, я снова загрустила. Все-таки равновесие, обретенное мною недавно, было еще очень хрупким. Я уже готова была, повесив голову, идти домой без ужина, как вдруг сзади меня тихонько окликнули. Я обернулась… Это был Жора.
– Что-то у вас вид невеселый… Позвольте пригласить в гости, надеюсь, нам удастся вас развеселить.
Следом появился Салмыгин и энергично приглашающе закивал. Идти нам было по дороге, а если учесть все более ощущаемую осень со все более ранней темнотой, компания была даже кстати, и я не стала отказываться, промямлила что-то вроде «посмотрим». Вглядываясь во мрак, мы побрели по нашей улице вместе. Мимо пробежала бездомная собака – редкость здесь, их ведь, бедных, всех перестреляли, чтобы не разносили радиацию. Порадовавшись, что иду не одна, я решилась задать Жоре мучивший меня с середины дня вопрос:
– Говорят, вы ювелир. Что же вы в Зоне собираетесь делать?
– Правильно, Надежда, одобряю. Вопросы надо задавать тогда, когда они возникают, чтобы сразу избавляться от неясности. У меня мечта, я давно об этом думаю, даже во сне вижу, вот уже некоторое время не сплю, все жду, когда получится сделать… – Жора замолчал.
Я разозлилась:
– Жора! Ничего не понимаю!
Пауза была настолько эффектной, что нарушивший ее Салмыгин выглядел почти кощунственно. По крайней мере, хоть в темноте и не было видно, я уверена, что Жора обжег его возмущенным взглядом.
– Жорка будет в Зоне ценности собирать! Ну, например, остались в домах иконы, предметы старины всякие, не ждать же, пока мародеры все растащат! Спасать их надо, то есть не мародеров, а ценности! Вот он и будет все это сносить в одно место, в отдел…
– Я планирую открытие музея истории Зоны, – вступил, наконец, спаситель исторических ценностей. – Полесье – край великой культуры, его история известна с XI века. Поселение Чернобыль впервые упоминается в летописях в 1468 году. Я уверен, что в домах можно найти предметы древнего искусства, изделия народного творчества… Сейчас все это обожжено радиоактивным пожаром, но ведь можно будет со временем разработать и новые, уникальные способы дезактивации и реставрации культурных ценностей. Этим я, собственно, и хотел заняться – как художник и патриот своей земли.
– Надь, вот наш дом, там, правда, еще не дезактивировали, мы его только позавчера взяли. Зайдешь? – снова некстати встрял Салмыгин.
Я уже краем уха слышала, что Саша не захотел жить в «избе» Троицкого, куда его пытался поселить Валенко, и захватил брошенный дом.
– Окей. Только тогда так: сначала вас приглашаю я, то есть мы заходим ко мне, тут совсем недалеко, забираем моего мужа, а потом уже можем отправляться к вам в гости.
Даже при отсутствии света было видно, что моих спутников предложение вовсе не вдохновило. Жора замялся, ничего не ответил, Салмыгин же церемониться, кажется, категорически не умел:
– Слушай, у нас выпить на всех не хватит. Давай или ты одна, или в другой раз.
– Тогда в другой раз. Спасибо, что проводили, – и я, натыкаясь в темноте на ветки, побежала домой.
Опять, испугав меня, мелькнула собачья тень. Мой дружочек из прошлых времен, поэт Сережа Дроздов, сидя на перилах лоджии в номере лучшего отеля в Кутаиси, заселенного семинаром молодых поэтических дарований, декламировал с придыханием: «В Чернобыле вороны мутировали и стали огромны, как штаны. А собаки лежат по уши в радиоактивной пыли, не в состоянии подняться, и медленно умирают…» Было лето 86-го года, о Чернобыле никто толком ничего не знал, официальной информации не верили, и всякого рода литературные инсинуации, к печати, естественно, запрещенные, в узких кругах поощрялись и приветствовались. В Кутаиси, правда, декламация закончилась тем, что перепивший грузинского вина Сережа свалился с перил вниз, к счастью, на росшее под балконом развесистое дерево. Там он зацепился штанами и немного повисел. В сумерках его черные широкие штаны на дереве действительно напоминали громадную мутировавшую ворону. Его собственного изобретения метафора оказалась к месту, хотя и с точностью до наоборот.
Волощук вычитал интервью, которое я состряпала из нашего разговора, расхохотался, исправляя «узконаладочные работы» на «пусконаладочные», и предложил поехать с ним на станцию и сделать беседу с ее директором Уманцем.
– Только «лепесток» наденьте, – не терпящим возражений тоном сказал он. – Помните, что я вам о «горячих частицах» рассказывал?
Свою стенгазету я уже повесила в административном здании ПО «Комбинат» и в столовой СТО, но интервью с директором станции пригодится для следующего номера. Я пошла отпроситься у Валенко.
– Ага… с Волощуком, значит? – протянул он и как-то странно посмотрел на меня. – Ладно, валяй, работай на благо Отечества… Только у нас собрание на после обеда назначено, ну да ничего, мы его без тебя проведем.
Бедный бессменный Витя подогнал к крыльцу «бобик»: станция – не «могильник», туда ему еще можно. Уже выходя, на веранде я столкнулась с Черниным и заметила, как его мрачное бородатое лицо при виде меня расцвело подобием ухмылки. Впрочем, мне было не до очередных отдельских глупостей, я впервые ехала на станцию – не вокруг, по гостевому маршруту, а с заходом, то есть я войду в само легендарное здание, увижу АБК (административно-бытовой комплекс) внутри, посмотрю на кабинет директора, переходы, может быть, даже «Золотой коридор», ведущий в четвертый блок… Воображение рисовало мигающие рамы дозконтроля, белые халаты и шапочки, нечеловеческой длины коридоры и обилие разноцветных кнопок на круглых стенах БЩУ (большого щита управления) – в общем, смесь из фотографий, виденных в прессе, и плоских газетных описаний.
Священный трепет, наполнявший мою душу, по дороге все усиливался. Вдобавок в ушах опять зазвучала эта странная музыка, которую я окрестила «тема рока». «Бобик» остановился перед просторной площадкой, в левом углу которой красовался бюст Ленина, а в глубине, на фасаде длинного приземистого трехэтажного здания, тускло поблескивала мозаика, изображавшая укрощение мирного атома. Сквозь начинавшую слабеть грозную музыку я услышала голос Семена Семеновича:
– АБК-один. Выходим.
Под его пристальным взглядом натянув «лепесток», я выскочила, быстро миновала открытое пространство и проскользнула в мутные стеклянные двери. Там меня ждал сюрприз: оказалось, что моя гордость, мой пропуск «ВСЮДУ» на станции не действует. Ужасно перепугавшись, что Волощук ничего не сможет сделать против здешней бюрократии, бросит меня у входа и уйдет один, я умоляюще смотрела на него, пока он спокойно говорил что-то менту на пропускном контроле. Мент подобострастно закивал, я поняла, что меня пропустят.
Бегло ощупанные дозиметрическим прибором, мы прошли обшарпанным коридором в кабинет директора Михаила Уманца. После пережитого на входе потрясения я смотрела вокруг несфокусированным взором, и неопределенного цвета линолеум на полу, и грязно-серые стены, и немытые полупрозрачные окна сливались в тоскливый индустриальный интерьер, которого я, по правде говоря, почти не замечала. Но у двери кабинета Уманца пришла-таки в себя, собралась, сконцентрировалась.
– Михаил Пантелеймонович, станции исполняется 10 лет, и юбилей у нее скорее грустный, чем радостный, нет?
– Не думаю. Станция возобновила свою нормальную работу, действуют первый и второй блоки, восстановлен третий блок, который будет в ближайшее время введен в эксплуатацию. Таким образом, с прибавлением нового миллионника, ЧАЭС обеспечит Украину электроэнергией, вырабатываемой тремя действующими реакторами типа РБМК-1000, и только четвертый останется недействующим под объектом «Укрытие»…
Уманец произносит слова по-украински напевно, смотрит глубоко посаженными невыразительными глазами на чисто выбритом лице, постукивает крепкой рукой по полированной поверхности длинного стола. Плоско говорит, ничего лишнего, нормальный советский функционер, думаю я… Старательно записываю в блокнот про перспективы станции, про консервацию третьей очереди, то есть пятого и шестого блоков – конструкции загрязнены, строительство остановлено. Молча жду, пока с Уманцем закончит совещаться Волощук.
Тем же подслеповатым коридором мы возвращаемся к посту пропускного контроля и выходим на улицу. «Вот тебе, бабушка, и БЩУ! – совершенно разочарованная, я пытаюсь острить про себя. – Как будто не Чернобыльская станция, а какой-нибудь завод приборов города Миндюкина…» Я ожидала чего-то особенного, а оказалось, что это необыкновенное место ничем не отличается от других детищ советской индустрии – разве что уровнями радиации… Теперь побыстрее бы отсюда!
Зато в Правкомиссии Ирочка хоть и смотрела на меня своим знаменитым незамутненным взором, но странно шевелила губами. На миг мне даже показалось, что в глазах у нее появилось какое-то выражение – сожаление, что ли? Тут зашел Троицкий и, глядя на меня только одним глазом (я потом сообразила, что стеклянным), боком протянул бумажку.
Уважаемая Надежда Павловна!
3 октября 1987 года истекает срок заключения с Вами трудового договора. В связи с производственной необходимостью он продлен быть не может, так как, к сожалению, нам не удалось до сих пор получить штатные единицы корреспондентов радио или газеты, в соответствии с ходатайством СП «Комплекс» рекомендую Вам принять их предложение.
– Тут у нас собрание было, – сказал Троицкий, уставившись другим глазом в окно, – вот, постановили… – И вышел из телетайпной.
Пока я осознавала смысл случившегося, дверь еще раз открылась, вошел Жора, протянул мне розу и тоже вышел. Я повернулась к Ире, молча наблюдавшей за перемещениями коллег.
– Валенко сказал, что надо побыстрей постановить, пока ты со станции не приехала, – зашептала она. – Троицкий так кричал, так кричал: она тут, видите ли, и с мужем, и мама к ней приезжает, а мы в Зоне без всяких мам сидим! Решили, что твое присутствие «плохо влияет на мораль сотрудников отдела», так, кажется…
Выходит, дождались, пока я уеду, и потихонечку, подленько, за спиной… отомстили за гордость, отыгрались за непохожесть, и все обещания Валенко – бесстыдная ложь. Маленькие люди большого отдела! Да еще «рекомендуют», наглость какая. А про СП «Комплекс» – это, конечно, Володька наболтал, он же всем рассказывает, как там хорошо и как легко меня туда устроить. Загвоздка только одна – мелочь, деталь! – что я-то сама в Припять совсем не хочу. Боюсь я там…
Дверь опять открылась, и заглянул Валенко. Видимо, остался доволен моим растерянным выражением лица, неопределенно хмыкнул:
– Так-то, старуха, – и удалился.
Жора догнал меня по пути к дому.
– Заходите с мужем к Салмыгину, мы устаиваем праздник…
Я промолчала, вспомнив недавнее «приглашение». Жора понял мое молчание правильно:
– Наденька, сегодня у нас все есть, вы не беспокойтесь. Придете? Ну хотите, я сам за вами зайду через полчасика, провожу в темноте, дорогу покажу, а?
Настроение у меня было хуже некуда, и правда, напиться, что ли?
– Хорошо, заходите, дом 19, где круглый фонарь.
Фонарь не горел, следовательно, в доме никого не было. Установленный Володей на котле агрегат по согреванию воды работал плохо, батареи были чуть теплые. К счастью, стояло бабье лето, и даже ночами воздух не успевал остыть, прогретый ослепительным сентябрьским солнцем. Я поставила чай, получив свой удар током от плиты, и села на кухне, пригорюнившись. Есть не хотелось. Пить не хотелось. Никуда идти тоже не хотелось. Дышать не хотелось. В общем, жить не хотелось. Но самое удивительное, что даже видеть Володю не очень-то хотелось.
Он взбежал по ступенькам, обрадовавшись зажженному мной фонарю, ворвался на кухню, как припятский вихрь, прижал мою голову к груди, к животу:
– Коша, родная, я все уже знаю, Дементьева по дороге встретил. Коша, не волнуйся, я все устрою!..
Так я и знала. Опять начнет про Припять.
– Коша, ведь нет проблем, пойдешь к нам в Припять, у нас, честное слово, замечательно!
Главное – не сорвать на нем свое разочарование в жизни. Главное – набрать побольше воздуха, досчитать до двадцати…
– Да отстань ты от меня со своей Припятью!!! – оттого что я набрала воздуха, мой крик в пустом доме прозвучал особенно звонко. А досчитать перед этим я успела только до трех.
Вовка, конечно, разозлился, и вечер уже грозил превратиться в бесконечную ссору, тем более что Галвинь уехал и можно было кричать и бегать по всему дому, не стесняясь. Но тут случилось чудо.
Вдруг погас свет, и стало так темно, что не видно было собственной руки. Растерявшись, мы замолчали и замерли, прикидывая, что теперь делать, ведь нет ни свечек, ни фонарика… И тут открылась дверь и вошел Жора. Он нес горящую свечу и был похож на архангела Михаила. Или апостола Петра. В общем, на какого-то спасителя рода человеческого.
– Мне показалось или я слышал крики? – сказал Жора вполне обыкновенным голосом, хотя я уже ожидала трубного гласа. И так как мы с Вовкой, потрясенные видением, молчали, он продолжил: – Вы готовы идти к нам в гости или зайти попозже, когда свет дадут?
Мы как-то безропотно, только спотыкаясь о предметы, двинулись вслед за спасителем-Жорой, вышли на крыльцо… и вдруг свет включился, фонарь засиял, сад и улица ожили!
– Вот и отлично, теперь я могу вам по дороге и мой дом показать! – обрадовался спаситель.
Темная дорожка, заросшая высокой травой, но еще не окончательно исчезнувшая, вела к большому двухэтажному особняку. Вслед за Жорой мы поднялись на крыльцо, он толкнул входную дверь – и я еле сдержала крик: неяркий свет Жориного фонарика, который он имел вдобавок к свечке, выхватил из черноты разбегающиеся пищащие комки. Мыши! Они правили пир на россыпи какой-то белой пудры – наверное, это были остатки муки. Пройдя по прихожей, полной мышиных следов, мы оказались в зале, в окна уже светила яркая луна, и я снова еле сдержалась – таким страшным показалось то, что мы увидели… В доме царил странный, мертвенный, пожелтелый порядок. Казалось, кто-то вышел на минуточку, даже дверь забыл закрыть, и только мыши расхозяйничались в ночи да пыль ровным слоем лежала на лакированной стенке, на обеденном столе. В углу, под пристроенной на полочке бумажной иконкой, брошена газета «Правда» от 25 апреля 1986 года и лежит листочек в клеточку с от руки шариковой ручкой написанным… я не сразу прочла, а когда прочла – заплакала. «Милый, добрый человек! Не ищи дорогих вещей – их у нас не было. Не разоряй до́ма – нас в семье одиннадцать, мы вернемся в свой родной дом, нам больше некуда деваться». И, как единственная печать разрушения, – россыпь писем и открыток в углу, видно, мыши прогрызли какой-то конверт, где все это лежало, и веером разметались красные гербы СССР, Ленины, серпы и молоты, елочки и восьмомартовские мимозы… Я посветила Жориным фонариком: «Кому: Лазаренко И. К. и А. М. Уважаемые Антонина Марковна и Иван Капитоныч! Сердечно поздравляем вас с праздником Великого Октября…» Я почувствовала себя так странно, как будто где-то в соседней комнате должен был находиться хотя бы один покойник и, может быть, он воскреснет сейчас и выйдет, растревоженный нашим непрошеным вторжением в его дом, в его мертвенное лунное царство. Трудно было говорить: в горле стоял ком, да еще и першило – то ли от близких слез, то ли от бета-загрязнения. Я тихо пошла к выходу, несмотря на Жорины призывы продолжить экскурсию, и вышла на крыльцо. Полуоблетевшие ветви каких-то фруктовых деревьев четким рисунком тушью покрывали серебристо-масляное небо. Сзади заскрипела дверь и вдруг хлопнула, видно, из-за сквозняка, заставив меня подпрыгнуть от ужаса. «Вовка!» – завопила я, но они с Жорой уже и сами выходили из страшного дома.
– А как же ты собираешься поселиться? – говорил Володя.
– Да чего проще? Захватим! Вон Салмыгин – захватил брошенный дом, и все, какие проблемы… Наденька, как жалко, что вы не посмотрели остальные комнаты! Я так рад, что нашел этот дом, представляете, он совершенно нетронутый, видно, никто не успел пристроиться после эвакуации, и там столько места, мебель подходящая, в общем, все, что надо, чтобы сделать реставрационную мастерскую, – радовался Жора.
Я молча кивала.
– Да что ты, Коша, в самом деле, язык проглотила? Там и правда отличные стулья, стол обеденный, так что будем к Жоре в гости приходить, как только он обоснуется, – и Вовка тоже радовался. Счастливые они…
Тем временем мы дошли до дома Саши Салмыгина. Там уже подключили электричество, было отчего-то тепло, и сам новый хозяин-захватчик ждал у накрытого стола, на котором стояла трехлитровая банка чего-то красного и еще одна, наполненная серо-белыми ломтями.
– Наконец-то! Видите, какой у меня класс! Все есть, ничего после аварии не разворовано… И всего 350 распадов, ерунда, можно не думать! Берите стаканы в буфете, будем вино пробовать!
Мы раскрыли рты, а Салмыгин, насладившись эффектом, сознался:
– Я погреб обнаружил! Там полно вина домашнего и вот, банки с салом!
Вот так роскошь! Неслыханная…
Эти последние несколько дней сентября прошли в пьянстве и любви, освещенные ярким, почти летним солнцем, в теплом зеленом городе, имя которому – Чернобыль. Я с утра глотала спиртово-пепсикольный коктейль и безмятежным, счастливым взором глядела на синее небо, на ветку с перезревшими яблоками над кухонным окном, выходила в садик проветриться, курила и ждала Вовку, которого снова любила так сильно… А вечером мы шли в гости к Салмыгину, и после нескольких стаканов горячего домашнего вина из погреба мне начинало казаться, что я сижу у кого-то на даче, вроде как в любимом академическом поселке, да еще, усиливая сходство, Саша бренчал на гитаре – так приятно, так томительно-сладко, голова кружилась, звуки плыли и звенели в кромешной ночи, и чудо мужской дружбы объединяло всех нас, и любимый сидел рядом, а какое сало!.. Да, но что же делать?! Ведь моя работа закончена, меня здесь больше не хотят, избавились подло и коварно, и надо возвращаться… Куда? Забыла… Ах да, в ту, другую, лучшую, чистую и прекрасную жизнь, на Большую землю, где все мое… что? А, ну да, все мое окружение, нормальные достойные люди, красивые отношения, любимая семья… Да, да, какое счастье, я могу уехать, я просто-таки должна уехать, я наконец вырвусь из этого гиблого места, из этой ужасной забытой богом Зоны!.. Навсегда…