С утра на моем столе рядом с машинкой лежала толстая стопка исписанных листов: перепечатывать. Пара распоряжений шефа, а в основном, произведения довольно странного жанра под названием «Отчеты о приеме»: подробнейшие описания каждого шага визитеров Зоны, стенограммы разговоров корреспондентов, ученых, специалистов, иногда русских, но в основном иностранных. Все беседы, как можно было догадаться, записывались на магнитофон, а потом слово в слово были перенесены на бумагу. Я взялась перепечатывать, добросовестно исправляя грамматические ошибки, которыми были полны как отчеты – результаты кропотливого труда моих коллег, так и распоряжения шефа.

Распоряжение об упорядочении работы столовой

Определить следующий распорядок работы столовой:

Завтрак 7:00–7:30 – персонал

8:00–8:30 – Правительственная комиссия

Обед 13:00–13:30 – Правительственная комиссия

14:00–14:30 – персонал

Ужин 20:00–20:30 – Правительственная комиссия

21:00–21:30 – персонал

«Катекорически» запретить обслуживание во внеурочное время, «атоваривание» и выдачу сухих пайков за талоны.

Ознакомить весь персонал столовой, здания и ОИиМС с настоящим распоряжением под роспись.

Интересно получается, думала я, должны, значит, мы, «персонал», сидеть на работе с семи утра до полдесятого вечера, ничего не есть по семь часов, и не перекусывать, и домой не уходить, а то ведь того гляди в столовую не пустят и уморят голодом…

С «отчетами» дело тоже обстояло не лучше. Судя по всему, гостей Зоны всегда провозили по одному и тому же маршруту; беседовал с ними только Валенко – остальные сотрудники отдела, сопровождавшие делегации, молчали, как в рот воды набрав; а Валенко всем повторял слово в слово один и тот же текст. О содержании этого текста мне пока было трудно судить, но даже меня, неопытную, некоторые фразы в нем настораживали:

Понимая, что важнейшей проблемой атомной энергетики сегодня являются не технические усовершенствования, а общественное восприятие, для информирования мировой и советской общественности был создан отдел информации и международных связей, который мне и поручено возглавить. За прошедшее время нами были приняты 184 делегации из 38 стран, более 250 иностранных корреспондентов. В мире нет ни одного более или менее значительного информационного агентства или издания, которому бы советское правительство не дало возможность получить информацию из первых рук…

Идеология нашей работы следующая. Вообще сразу после аварии строились какие-то прогнозы, сколько времени мы потратим на ее ликвидацию, и прогнозы были достаточно пессимистичными. Однако в ходе работ методом проб и ошибок, методом научного познания и осмысления мы достигли результатов, которых не знала мировая практика. Недавно мы принимали группу фирмачей из Италии и Франции – ведущие мировые фирмы, которые ничем другим не занимаются, кроме оборудования для дезактивации. Они привезли с собой образцы, демонстрировали их нам… Там присутствовало много наших специалистов, и нужно сказать откровенно: на нас все их средства, костюмы и роботы произвели впечатление поделок кружка «Умелые руки» дома пионеров. Не потому, что в этих странах отстает технология или техника, а потому, что им неведомы ключевые проблемы, которые нужно было решить. Не пройдя того, что прошли мы, они не понимают многих вещей и даже не представляют, что есть очень много таких специфических моментов, которые можно познать только на собственной шкуре.

Поэтому те успехи, которых мы достигли в дезактивации, заплатив за них нашим горьким опытом, превзошли все мыслимые и даже немыслимые ожидания. Мы разработали новые, неизвестные до сих пор методы дезактивации: сухие, мокрые, пленочные, пылесосание, сгребание, и так далее, и так далее…

Что-то уж больно диковинные способы дезактивации он называет, думала я, копируя рукописный текст на машинке и стараясь его по дороге осмысливать. И переводчик не наш, приезжий, похоже, пришел в недоумение – перевел «много способов»… Но продолжала старательно печатать:

В результате в прошлом году уже было реэвакуировано 14 населенных пунктов – 2 на Украине и 12 в Белоруссии. В этом году мы прекратили реэвакуацию.

Практически вся загрязненная территория на сегодняшний день очищена, включая третий блок, который будет введен в строй. А ведь они были сиамские близнецы, третий и четвертый блоки, у них общие системы электро- и трубопроводных коммуникаций. Их нужно было, как американцы девочек, разрезать; и мы сейчас их разрезали и третий блок запускаем.

Почему прекратили реэвакуацию, несмотря на то что очистили территорию по всей зоне? Потому что 30-километровую зону целесообразнее использовать следующим образом: в ближней, 10-километровой зоне разместить военные полигоны, проводить как биологические эксперименты, так и эксперименты других направлений. На этой территории мы не намерены производить сельскохозяйственные работы с дальнейшим применением их результатов в народном хозяйстве напрямую.

Буферная зона, то есть зона между 10- и 30-километровой границей, уже с будущего года будет полностью включена в народнохозяйственный оборот. Однако заселять людей назад в деревни, существовавшие раньше в этой зоне, не будут из гуманистических соображений. Они все уже получили новое жилье, лучшее, чем имели раньше, работают, дети ходят в школы, поэтому дергать второй раз этих живых людей, которых один раз уже вырвали, наверное, было бы негуманно…

Что будет с Припятью? В принципе, на максимальной границе допустимого, в Припяти сегодня уже можно жить. Профессионалы могут жить, скажем так. Сейчас ведется дальнейшая дезактивация, там снята вся земля… Вернуть нормальное гражданское население туда – можно! Но тогда нужно будет Припять огородить еще одним рядом колючей проволоки, с тем чтобы люди не могли выходить за ее пределы, особенно дети. То есть придется сказать людям: живите, но не ходите в лес, не купайтесь в реке, не собирайте грибы и так далее. Это ненормально. Сейчас Минздрав разрешил нам заселить туда три тысячи работников – там создается аварийно-технический центр по ликвидации подобных аварий на ядерных объектах.

Идеология наша в этом плане следующая. Если где-то в мире случится беда – мы готовы приехать и помочь. Но просто так отдавать технологию не будем! Сейчас все у нас просят: скажите, как вы делаете, какие принципы дезактивации… Но мы делиться технологией не намерены! Но готовы идеи менять на идеи. Вот японцы очень этим делом интересуются, пытаются пролазить, – мы им предложили: привезите нам компьютеры пятого поколения, и мы дадим вам всю информацию, которая вас интересует! Но их, вы знаете, американцы запугали, наверное, они побоялись – ну и мы не идем на контакт. То есть исходим из принципа Бернарда Шоу, который говорил так: «Если у тебя есть яблоко, и у меня есть яблоко, и мы обменяемся ими – у каждого будет по яблоку. А если у меня есть идея, и у тебя есть идея, и мы ими обменяемся – у каждого будет по две идеи!..» А если где-то надо помочь – мы приехали, помогли и уехали.

Интересно, как это ты «дашь им всю информацию», опять думала я. Ведь она же секретная, мало того, просто-таки отнесена к государственной тайне! Задумавшись над этим вопросом, я попыталась закурить…

– Это кто здесь курит в помещении?! – тут же возник на пороге Валенко. Во рту у него торчала честерфильдина, он смачно затянулся, не спеша выпустил кольцо дыма и процедил: – Увижу еще раз, что куришь, – лишу премии.

Я вышла на крыльцо. Там уже стояло человек пять коллег. Солнышко жарило так, что глазам было больно. Симпатичный мальчик двадцати восьми лет Андрей Дядюн рассказывал что-то смешное, Феликс Архипенко, двадцатичетырехлетний комсомольский лидер и чей-то зять, громко ржал. Потом обернулся ко мне:

– А ты что, коренная москвичка?

– Да.

– Ха-ха! Ох и ненавижу я вас, москалей!

Я слегка опешила и предпочла промолчать в ответ. Надо сказать, эти своеобразные чернобыльские манеры стали уже меньше меня шокировать, привыкаю, наверное… Докуривая, я почувствовала странный привкус во рту, как бы легкую оскомину.

Через полчаса у меня разболелась голова, отяжелела, глаза стали закрываться. Вероятно, давление понизилось, успокаивала я себя, нужно выпить кофе, и все пройдет… Тут из кабинета шефа донесся соблазнительный аромат: официантка принесла ему чашечку кофе из кухни. Я заглянула в его дверь:

– Александр Михайлович, мне бы тоже хотелось кофе попить…

Валенко чуть не поперхнулся от возмущения:

– Старуха, ты эти буржуазные замашки брось! Ты что, не видишь, что у нас никто из сотрудников кофе не пьет в рабочее время?!

Однако, наверное, вид у меня был такой больной и несчастный, что он смягчился:

– Ладно, иди на кухню, попроси, скажи: я разрешил. Первый и последний раз!

Странный привкус во рту не исчезал.

* * *

На обед в столовой ПК подавали черную икру, красную рыбу, паштет, украшенный вензелями из разноцветного масла, украинский борщ, свинину с хрустящей корочкой… Овощи, салаты, фрукты, соки… И все это – на такой же талончик с надписью «Обед. 1 руб. 60 коп.», на который в СТО выдают пустой суп и кусочек резинового мяса с лапшой.

После обеденного ритуала Валенко вызвал меня. Критически оглядев мою клетчатую юбку и белый джемпер, сказал:

– Старуха, так не годится. Тебе надо получить спецодежду. Подойди к Ваховскому, он у нас комендант и завскладом. Это в Зоне, между прочим, самое большое начальство, у него все что хочешь можно найти, имей в виду, ха-ха… Правда, я думаю, у него не будет твоего размера, маленькие размеры – дефицит, сразу девочки расхватывают. Тогда можешь прогуляться на общий склад «Комбината»… А теперь слушай, важное дело.

И Валенко дал мне ответственнейшее задание: подготовить обзор публикаций о чернобыльской аварии в зарубежной прессе. В отделе оказались материалы необыкновенной ценности: сообщения иностранных информационных агентств об увеличении радиационного фона в Швеции 27 апреля прошлого года, брошюры с советами населению (не попадать под дождь, не пить молока и т. д.), которые сразу после взрыва вышли во всех странах, кроме СССР, газетные и журнальные статьи, телепередачи, фильмы и книги об аварии, то есть все то, что никогда, ни под каким соусом не мог увидеть простой советский человек.

Я взялась за их изучение с изумлением, близким к шоку: ведь до сих пор я знала, то есть была твердо уверена, что никто, кроме украинцев, не пострадал от аварии, и то, например, что я смогу увидеть радиационный след от чернобыльского облака за границами СССР или данные по повышению радиационного фона в западных странах, мне не могло и присниться! Материалов было довольно много еще и потому, что «визитеров» Зоны просили обязательно посылать в ОИиМС все, что они по возвращении опубликуют, после чего в действие вступал штат отдельских переводчиков человека в четыре. Я получила подстрочники – почему-то наши переводчики не делали литературной обработки. (Вообще-то, потом я поняла почему – из страха: вдруг обвинят в передергивании, вкусовщине и подтасовке!) Обзор предназначался для «самых высоких инстанций, ЦК КПУ и тому подобного» – многозначительно заявил Валенко. «Тому подобное», видимо, обозначало «ЦК КПСС».

– Тут наш великий писатель Александр Карасюк уже начал было писать этот обзор. Ты возьмешь у него все, что он сделал, и используешь, а его теперь можно и на отдых отпускать, – объяснил шеф.

Саша Карасюк, высокий рыхлый флегматик в очках, жил в Москве, но недавно, а родом был из какой-то украинской деревни. Тем не менее он не был ни озлоблен, ни хамоват, вид имел интеллигентный и говорил со мной вежливо – может быть, еще и потому, что очень обрадовался, что шеф разрешил ему передать мне работу над обзором.

– Если б не ты, сидеть бы мне в Зоне еще дней десять, пока не допишу, а моя вахта уже неделю, как закончилась, – произнес он со вздохом облегчения странные слова.

Семнадцать лишних дней в Чернобыле плюс к двадцати двум дням вахты, без выезда в «чистую зону», по моим понятиям, никак не соответствовали правилам радиационной безопасности, строго ограничивавшим максимальное время нахождения в Зоне аварии двадцатью двумя днями в месяц для инженерного состава и пятнадцатью для всех остальных.

Карасюк числился у нас инженером, получал тысячу рублей и специализировался в написании докладов, отчетов и справок от имени шефа. Я взяла у него материалы и с жадностью и интересом принялась читать, впрочем, тут же получила замечание от шефа:

– Старуха, ты не забывай, тебя от перепечатки наших «рукописей» никто не освобождал!.. Кстати, Дементьев пишет такой же обзор по материалам советской печати, можешь пойти посоветоваться.

С удовольствием выйдя из здания ПК, я направилась в «избу» Троицкого, где располагался «сектор печати ОИиМС».

* * *

Помочив подметки в непременном корыте у входа, захламленным коридором я прошла в зал. Там в углу скорчился в три погибели над столом художник Коля. Коля как будто сошел с карикатуры, этакий мультяшный персонаж: худой, с длинными руками и ногами, двигавшимися как на шарнирах, с непропорционально большой головой, на которой по бокам от круглого, как блин, лица торчали огромные уши. Впрочем, он был очень милый, говорил с напевным украинским акцентом, не хамил и не важничал, а был даже предупредителен и вежлив. (Это потом я узнала, что Коля был настоящим психом, на протяжении нескольких месяцев работы в отделе уже отлежал свое в психушке, а вскоре он и вовсе исчез бесследно, как не бывало, – по слухам, его упрятали в психушку окончательно, без права выхода.) Он со всей ответственностью разрабатывал эмблему отдела.

Троицкий сидел в своем «кабинете» – крошечной отдельной комнатушке с кроватью и столом, заваленным бумагами. В окно «кабинета» било неумолимое августовское солнце, и было так душно и жарко, что у Троицкого неминуемо должны были расплавиться мозги. Однако он, гуманитарный человек, окно не открывал: боялся радиации.

– Витя сейчас придет, он на складе «Комбината», туда привезли корейские рубашки из хлопка с карманами на рукавах, знаешь, те, за которыми все охотятся? Он побежал, может, успеет отхватить, – подняв голову от стола, сказал Троицкий. И увидев, что я, как рыба на суше, хватаю ртом воздух, неуверенно добавил: – Вообще-то, тут и правда дышать нечем. Наверное, надо все-таки открыть форточку.

Я села в углу думать над этой удивительной загадкой: в нашем шикарном, продезактивированном (ремонт же там сделали!) доме форточка на кухне не закрывалась: через нее выходил на улицу какой-то провод от электроплиты. Володя сказал, что это – заземление, впрочем, очевидно, не очень качественно выполненное, так как утром, когда я пыталась согреть воды, меня ударило током… В нашей спальне форточка тоже была полуоткрыта – не только из-за духоты, но и потому, что рамы, покрытые вследствие дезактивации толстым слоем краски, плохо подходили друг к другу и закрыть ее плотно было невозможно. В злополучном общежитии Управления дозиметрического контроля дозиметристы и вовсе не закрывали балконные двери. Вовку, физика-ядерщика, это ничуть не беспокоило, а между тем общежитие стояло на обочине дороги в Припять, куда ближе к реактору, чем Правительственная комиссия. И в отчетах о приеме, которые я сегодня перепечатывала, Валенко самым компетентным тоном утверждал, что за исключением ближней, 10-километровой зоны реактора территория 30-километровой зоны продезактивирована, опасности для здоровья не представляет и с будущего года «будет полностью включена в народнохозяйственный оборот» (эта цитата отпечаталась у меня в мозгу как символ надежды на светлое будущее человечества, а также мое собственное: выходит, нормально здесь, в Чернобыле, не умрем, не заболеем). Если же верить Троицкому и другим сотрудникам нашего отдела, да и тем журналистским стереотипам, которые засели у меня в голове на Большой земле, с Москвы еще, то на улицах Чернобыля дышать опасно, а окна открывать – тем более…

Из задумчивости меня вывел Дементьев, появившись на пороге со счастливым выражением лица и охапкой корейских рубашек в руках.

– Что, тебя шеф послал?! – Счастливая улыбка сползла с его лица. – Ну да, работаю над обзором, это я всего-навсего на минуточку оторвался, – в его тоне послышалось беспокойство, почти страх. Он что, думает, что я его заложу, донесу шефу, что он в рабочее время за рубашками бегал?

Я посмотрела обзор Дементьева. Тот был хорошо написан – интересно, профессионально, сразу чувствовался стиль журналиста «Комсомолки», с теми материалами, что попали мне в руки по наследству от Карасюка, не сравнить. Впрочем, шеф в стиле все равно ничего не понимает, «писательство» Саши его вполне устраивает, сделал его, бедного, козлом отпущения, так как второй журналист-профессионал, Троицкий, выполняет другое важное задание.

– Видишь папки? – кивает Троицкий на груды бумаг, которыми завалены углы «избы». – Здесь у меня все материалы об аварии и ликвидации ее последствий, с момента взрыва и до сегодняшнего дня: технические аспекты, ход работ, интервью с первыми ликвидаторами… Сбор и обработка информации называется. Книгу будем издавать…

В «избе»-филиале все-таки гораздо приятнее, чем в здании Правкомиссии: пьем чай, курим спокойно, вспоминаем общих московских знакомых.

Интересно, однако, как эти два журналиста, находившиеся на высшей ступени профессиональной иерархии – корреспондентов «Правды» и «Комсомолки», оказались в Зоне?..

* * *

Комендант Ваховский царствовал на другой половине длинного желтого здания ПК. Я отправилась туда на разведку. Это с соседнего входа, где номера для членов Правкомиссии и медкабинет.

На месте Ваховского не было. Я неуверенно постучала в дверь с номером шесть – мне показалось, что там кто-то есть.

– Кто? – раздался из-за двери женский голос.

– Извините, я коменданта ищу, это Надя.

В двери повернулся ключ, и она открылась. На пороге стояла черноглазая черноволосая украинская красавица с пышными формами, щедро вылезавшими из защитного костюма. Я ее уже видела во время обеда и знала, что она горничная и зовут ее Аня Катанская.

– Те шо, спецодежду надо? Нет Ваховского, в Припять уехал за товаром. Да ты заходи, не стесняйся, кофе попьем!

Я зашла. Номер был люкс, обставлен по высшим московским стандартам: просторный холл с шикарной импортной мягкой мебелью, спальня с широченной кроватью, большая ванная. Аня смотрела на меня с плохо скрываемым, даже, казалось, агрессивным любопытством; впрочем, если бы не это специфическое выражение, ее взгляд напомнил бы мне незамутненный взор Томки. Через несколько минут разговора я знала, что Ане двадцать четыре года, она из Киева, в Зону приехала заработать, так как живет одна и рассчитывать не на кого. Ее глаза начали понемногу теплеть.

– А ты, оказывается, ничего… нормальная, – сказала она вдруг с удивлением.

Я в свою очередь удивилась: с какой это стати я должна была быть ненормальной?

– Да тут Валенко нам та-акое о тебе рассказывал! Всю неделю пугал: вот, говорит, погодите, приедет журналистка столичная, будет вас всех жизни учить, намучаетесь!..

Ага, теперь мне понятно агрессивное недоверие коллег. Зачем только шеф это делает – вот загадка!

– Да ты не удивляйся, здесь все друг на друга стучат, иногда такого понарасскажут, что аж глаза на лоб вылазят. А уж в нашем здании вообще ничего не скроешь! Учти: здесь пернешь – в другом конце здания слышно будет.

Нет, это мне было все-таки непонятно. Анечка, конечно, поступает очень мило, предупреждая меня, но я почему-то уверена, что она преувеличивает. Кому это здесь, в зоне чернобыльской аварии, где прорва страшных и важных дел, придет в голову заниматься такими глупостями, как доносы на коллег?..

Тогда я этого не поняла и не поверила. Тогда еще я была приучена к другим отношениям, к другому уровню, и мне казалось, что этот уровень абсолютен. Как я ошибалась!

* * *

Статьи зарубежных журналистов я взяла дочитывать домой, ужинать в нашу столовую не пошла и, не заметив, что на меня обращены изумленные взгляды коллег, побрела нашей улочкой домой, к мужу: соскучилась очень за день.

Свет мягкий, закатный, контуры в такое время резче, ароматы острее, тишина – чуткая, подчеркнута отдаленным гулом голосов и моторов… Заклекотал вертолет – боже, какой звук неприятный! Хотя это, наверное, последний на сегодня, да и тот припозднился что-то… Измученная своим рабочим днем – этим бесконечным рабочим днем, – я плелась по маленькой тропинке, протоптанной среди травы на обочине явно в еще «довоенные» времена и до сих пор не заросшей; высокие стебли гладили мои голые ноги, ветки деревьев свисали низко, порой задевая волосы, и я брела, обессиленная, как будто плыла в каком-то тумане, не в состоянии очнуться, и в ушах у меня пели ангельские голоса…

Впрочем, через пару минут зрение и слух вернулись ко мне, и я с любопытством стала разглядывать брошенные дома и участки за заборами. Взгляд мой для начала наткнулся на заросли малины. О, вот это была малина! Я в своей жизни еще никогда не видела кустов, так густо усыпанных ягодами, да какими огромными, прозрачными, налитыми солнцем и спелостью! Уже просунув руку через дырку в заборе, с озорством и страхом поглядывая по сторонам: в детстве всегда любила стащить какой-нибудь фрукт из-за соседского забора – в чужом-то саду слаще! – захваченная этим ощущением, забыв, что здесь некому меня ловить, я потянулась к спелой ягодке… и отдернула руку, сглотнув слюну… И тут же пожалела, что зрение вернулось ко мне, потому что мой взгляд уперся в огромный куст крыжовника… ветки смородины… вишневое дерево, торчащее прямо посреди дороги… наливающиеся гроздья винограда… Я шла домой, вертя головой – то ли разглядывала, то ли отворачивалась… Боже, как всего много! Мне в диковину щедрость украинской земли, изобилие всевозможных даров природы… Вдруг за соседним с нашим домом забором мое внимание привлек одинокий и странный плод на зеленой ветке… я подошла поближе – респиратор! Грязный, пыльный, небось с прошлого года висит, с аварии… Неприятно екнуло сердце, подобие тошнотворного кома поднялось к горлу… Но, к счастью, вот и моя калитка, я открыла ее – и зависла с поднятой ногой, не решаясь шагнуть: дорожка к дому вся была усыпана огромными спелыми вишнями, и так густо, что некуда было ступить! Видно, сегодня порывом ветра сорвало созревшие ягоды с вишни, которая росла рядом с крыльцом. О, как жалко давить! Но делать нечего, и, поколебавшись, я все-таки ступаю в десерт, оставляя за собой кровавые следы… (Потом я привыкла, мы долго еще ходили по вишням, которые каждый день роняло дерево, и дорожка вся, как в крови, была в их соке.)

Мой любимый, мой муж уже ждал меня. Мы все еще были одни на нашей роскошной вилле, и, воспользовавшись тем, что нам наконец-то никто не мешал, мы забрались в спальню. Кроватей там было две, мы их, конечно, еще вчера сдвинули вместе; между матрасами, правда, образовалась дырка, так как немецкий гарнитур явно не был рассчитан на влюбленных, но мы засунули в дырку свернутое трубочкой одеяло, чтобы можно было спать, обнявшись: Вовка не мог заснуть без моей головы у него на плече. Мы, конечно, и на пружинных убожествах шириной в 60 сантиметров в наших предыдущих приютах умудрялись спать в обнимку; да что там говорить, в Москве, в период нелегального кочевания по темным углам и странным убежищам, мы спали то на столе, то на раскладушке без матраса, вместо которого я побросала удачно подвернувшиеся под руку гидрокостюмы, – но это было все-таки довольно неудобно. Зато сегодня вечером… мы отыгрались за все стрессы, пережитые в последние дни. Дрожали гроздья рябины на обоях, трюмо отражало под тремя углами, и сотрясение кроватей, и вскрики и стоны разносились эхом по пустому дому…

Потом мы с Володей сидели в постели, опершись на подушки, и листали публикации, которые я притащила из отдела. Почти в каждой был упомянут «мистер Валенко» – он сопровождал по Зоне все иностранные делегации. Писали о нем с уважением, даже восхищением, то, что он рассказывал, повторяли слово в слово. Впрочем, в черновиках-болванках, которые я получила от Саши Карасюка, готовилась анафема московскому корреспонденту «Таймс» Кристоферу Уокеру – он якобы «тенденциозно, необъективно, антисоветски, спекулятивно» освещал события в Зоне. В отчетах о приеме я также встречала это имя: «Все эти иностранные корреспонденты, в общем, ничего, и пишут правильно, но вот был тут один Уокер… такое написал!» – желчно протягивал Валенко. Заинтригованная, я нашла статьи самого Уокера. Правдиво и талантливо он описывал Зону, грязные корыта при входе в дома, колхозников, мечтавших вернуться на свою погубленную землю… Он был единственным, кто не пошел на поводу у шефа, не дал себя отравить официальной информацией, а образ самого «мистера Валенко» оживил следующими красками: «Он курит одну сигарету за другой, демонстративно нарушая им самим провозглашенные правила безопасности в Зоне… Он выглядит намного старше своих тридцати трех лет…» Стоп! Я перечитала еще раз: тридцати трех?! Не может быть! Этой туше всего на десять лет больше, чем мне?

Только потом, познакомившись поближе, я разглядела под нависшими веками его глупые мальчишечьи глаза… И усвоила, что наглость и хамство могут быть признаками отсутствия жизненного опыта, но далеко не всегда оправданы молодостью.

* * *

Тащусь по тропинке полусонная: свежо, солнце утреннее, цветы раскрываются ему навстречу… И вдруг понимаю, что прикосновения травы к ногам стали неприятны.

Лица коллег светятся радостью: Ваховский что-то привез из Припяти. Часть сотрудников уже сбегала посмотреть, остальные – собираются. Мне в любом случае надо к нему зайти.

Стучусь в шестой номер, секс-бомба Аня открывает дверь.

– Ваховский вышел. Слушай, ты лучше вернись к себе в телетайпную, а то… Помнишь, шо я тебе говорила? Валенко уже знает, что вчера мы с тобой здесь кофе пили, ругался! Говорит, горничных вообще отсюда выгонит! Мы ведь раньше все тут жили, девчонки все, то есть… – Аня метнула на меня странный быстрый взгляд, как будто хотела что-то добавить, но удержалась. – А потом он нам запретил тут ночевать, так что теперь мы только днем приходим, а если он совсем номер закроет, то и посидеть спокойно негде будет, и помыться, белье постирать… Так что ты иди на ту половину, а минут через пятнадцать опять зайди – тебе надо обязательно хотя бы штаны получить, а то ходишь в юбке, а эта самая знаешь как от земли радиацию набирает!

Я и не знала, что смена юбки на штаны является столь важной с точки зрения радиационной безопасности. Значит, за десять дней, что я в общей сложности проболталась по Зоне в юбке, моя «эта самая» должна была стать совершенно радиоактивной?..

Занятая размышлениями на эту тему, захожу в туалет на нашей половине. Он сверкает белизной финской сантехники и поражает наличием розовой туалетной бумаги. Троицкий моет руки, я подхожу к соседней раковине…

– Специалисты по РБ сказали, что обручальное кольцо нужно снять – оно очень сильно притягивает излучения, – не поворачивая головы, посылает мне Троицкий.

То ли это шутка, то ли правда, то ли… намек. Звучит, во всяком случае, как намек. Может быть, он на что-то надеется?.. Вообще, я заметила, что мое неофициальное «замужество» никому здесь не дает покоя, коллеги то и дело отпускают шуточки по этому поводу. Ну и ладно, мне наплевать: у меня есть муж, официальный или неофициальный, но это мой муж; я его люблю, а нравится им это или нет – не моя проблема. Но как же я его люблю! Боже мой, как я его люблю… Стоит мне на минуту оторваться от перепечатки отчетов – и я снова переживаю подробности сегодняшней ночи, его слова, движения… Сладостная волна захлестывает меня, она рождается в голове, заполняет грудь и острой судорогой опускается в живот, такой сильной, что трудно сдержать стон, она доводит меня до слепоты, до головокружения… Я выхожу на крыльцо покурить – и отворачиваюсь от коллег: во-первых, от них все равно не услышишь ничего интересного, хамство одно, а во-вторых, по моему лицу блуждает блаженная улыбка. Одно только плохо: эти вечерние часы так коротки, так мгновенно пролетают, и начинается день, целый день разлуки длиною в вечность…

Оказывается, Ваховский привез из Припяти мужские костюмы. Импортные, дефицитные, тройки, на Большой земле такие не достанешь, и стоят они две среднемесячные зарплаты. А у нас – пожалуйста вам, сотрудники отдела получают бесплатно. Я смотрю на это действо, раскрыв рот. Во-первых, мне непонятно, зачем в Зоне, где все должны ходить в спецодежде, костюмы, и я тут же наивно произношу этот вопрос вслух. Профорг отдела Александр Баранник, тот самый, что глупо пошутил насчет радиации на скамейке в мой первый приезд, да и вообще оправдывающий свою фамилию, объясняет мне, недотепе, поглаживая обновку: это, мол, представительские, вот приедут какие-нибудь важные гости, надо будет их по всем правилам принять – костюмы как раз и понадобятся.

Я-то полагала, что любых важных гостей здесь должны, напротив, переодевать в спецодежду. Но, видно, я чего-то в местном этикете не понимаю: гости – в защитных робах, а хозяева – в элегантных костюмах?.. И тут – вот неугомонная! – возникает у меня следующий вопрос: если костюмы из Припяти, то они должны быть «грязными» и носить их нельзя. Я и его задаю. Ваховский машет на меня руками:

– Да ты шо?! Чистые они, хто ж вам будет «грязь» привозить?!

Значит, костюмы чистые. Следовательно, они – из разряда «спасенных государственных товарно-материальных ценностей», которые полагается немедленно отправить на Большую землю в магазины, а не носить в Зоне и «загрязнять». А иначе расхищение государственного имущества и растрата народного добра получается, то есть на статью тянет…

Ваховскому на вид лет около пятидесяти, типичный советский снабженец: глаза цепкие, движения быстрые.

– «Афганки» на тебя сейчас у меня нет, но ты не расстраивайся, что-нибудь подберем… Вот, смотри, костюм ССО, думаю, он тебе подойдет.

Костюм ССО, то есть студенческого строительного отряда, был, конечно, куда меньшим шиком в Зоне, чем «афганка», но выбирать не приходилось, спасибо, хоть не роба. Я нарядилась в темно-зеленые дурацкие штаны и курточку-ветровку на молнии.

Вернувшись к себе в телетайпную, я обнаружила там Чернина. Это был высокий бородач с суровым лицом, по специальности программист, по должности – заместитель Валенко, ведущий инженер отдела. Расположившись за соседним с машинкой столом, он читал мои бумаги – все то, что я оставила на своем столе, уходя.

– Вообще-то, я не люблю, когда берут с моего стола материалы и читают черновики, – заметила я.

Чернин поднял на меня глаза. Их выражение даже трудно было описать. Смесь удивления, раздражения, презрения, почти отвращения – как будто таракана увидел в тарелке супа.

– Вы, наверное, не понимаете, где находитесь, – начал он металлическим, сухим голосом, словно бумагу ножницами резал. – Это, может быть, у вас там, в ваших редакциях, которые неизвестно чем занимаются, вы могли свои условия диктовать. У нас же, запомните, даже и вопрос так не стоит! – И он снова опустил глаза в мои черновики.

Меня передернуло. В это время из кабинета шефа донесся забавный писк, о происхождении которого я, в принципе, догадывалась, но никогда еще вот так, в натуре, не слышала. Шеф забавлялся с дозиметром.

Помню, Вовка мой, перед тем как в первый раз поехать в Чернобыль, обещал мне не выпускать «дэпэшку» из рук. Мы сидели в кафе, и он говорил: «Не волнуйся, в “рыжем лесу” я буду гулять с тремя дозиметрами: два в руках, а третий к члену привяжу», – и девица за соседним столиком покатилась со смеху… Как бы не так.

ДП-5, самый простенький счетчик Гейгера, в Зоне тоже был только у привилегированных. Я, по крайней мере, увидела его впервые. Шеф появился на пороге телетайпной с красненькой пищащей коробочкой в руках:

– Ну, старуха, померяем, на чем ты тут сидишь?

Как же мерзко он трещит, этот ДП!

– Ага, – радостно сообщает Валенко, – я у тебя под шкафом «точку» нашел! Хочешь сама померить? Видишь, как тут тикает, подожди-ка… во, полтора миллирентгена в час набирает!

Так. Значит, под шкафом – «точка», и я сижу аккурат в метре от этой «точки»…

– Ты чего, старуха, побледнела? Да это, я тебе скажу, ерунда, для здоровья даже полезно, – веселится шеф.

Подает свой мерзкий голос и Чернин:

– Если бы вы здесь были, как я, в первые месяцы после аварии, вы бы понимали, и что такое настоящая опасность, и что полтора миллирентгена в час – это просто детские забавы. У нас в здании таких «точек» полно.

Демагог несчастный!.. (Кстати, потом, много позже, стали говорить, что ДП-5, изготовленные специально для ЛПА, бесстыдно врали, занижали уровни гамма-фона примерно в три раза.)

– Подожди, старуха, – вернулся Валенко в телетайпную, потрясая каким-то новым прибором, – надо еще загрязнение поверхностей по бета проверить!

Проверили «по бета». На моем стуле было сорок распадов, на печатной машинке – семьдесят… Мне тут же стало тяжелее дышать, я вышла на солнышко и нервно закурила. Знать бы еще, что это обозначает – «семьдесят по бета»… И до чего же противная эта оскомина на зубах!..

* * *

Мне принесли «таблетку» – маленький черный прямоугольник с булавкой, с виду как брошка. В прямоугольнике находилось какое-то вещество, которое должно было показать величину радиационного облучения, которому я подвергнусь в течение вахты. Я прицепила его на грудь, как полагается.

Ни одно событие в мире после Второй мировой войны не затронуло жизни стольких людей в Европе, как взрыв 4-го блока Чернобыльской станции, происшедший в 1 час 23 минуты 26 апреля 1986 года. Это побудило правительства предостерегать и часто ввергать в панику население в течение многих недель после самой серьезной в мире ядерной катастрофы (лондонская «Таймс» к годовщине аварии, апрель 1987 года).

Это – в мой обзор.

Нам часто говорят: вы должны своими революционными достижениями поделиться со всем миром, чтобы все живущие на Земле могли в случае беды воспользоваться вашими результатами. Подход наш несколько иной. Мы готовы сами приехать и помочь. А отдавать технологию бесплатно или торговать ей мы не намерены!

Это – в документацию отдела, отчет о приеме Валенко журналистов из «Чикаго трибьюн».

СПРАВКА от 10.08.1987

Для обеспечения радиационной безопасности и дальнейшего совершенствования дозиметрического контроля в 30-километровой зоне введены в действие:

«Положение по контролю индивидуальных доз облучения в 30-км зоне ЧАЭС»;

«Инструкция по радиационной безопасности для 30-км зоны ЧАЭС» с 20.06.87;

«Регламент работы Управления дозиметрического контроля ПО “Комбинат” на 1987 год», который определят места и объем радиационного контроля в зоне.

Разработаны и введены в действие контрольные уровни радиоактивного загрязнения различных объектов в зоне.

<…>

Проводится вводный инструктаж всем прибывающим в 30-км зону, полив дорог в г. Чернобыле и дороги Чернобыль – ЧАЭС, Припять. Территория 30-км зоны обрабатывается пылеподавляющими составами, проводится засев территории семенами трав. Ведется дозиметрический контроль в пунктах питания (Зеленый мыс – 3 столовых, г. Чернобыль – 5 столовых, г. Припять – 1 столовая, Промплощадка – 3 столовых…).

В результате этих мероприятий радиационная обстановка в местах проживания персонала, в столовых и общественных местах, в г. Чернобыль, базовых лагерях ЮТЭМ УС-605 значительно улучшилась, что дало возможность установить более жесткие ВРЕМЕННЫЕ НОРМЫ ЗАГРЯЗНЕНИЯ, которые и были утверждены Минздравом СССР 9.07.1987 г. По состоянию на август 1987 г. не зафиксировано случаев загрязнения указанных мест выше новых допустимых уровней.

Практически отсутствуют случаи вывоза из 30-км зоны загрязненных вещей и персонала с загрязненной спецодеждой. Количество загрязненного транспорта и людей в загрязненной одежде в местах рассредоточения также уменьшилось…

Достигнуто снижение облучаемости персонала. Средняя индивидуальная доза за 6 месяцев 1987 года составила по персоналу ЧАЭС 1,1 БЭР, по персоналу ПО «Комбинат» – 0,4 БЭР…

Это – из документов Правительственной комиссии, перепечатывать которые тоже входило в мои обязанности. В тот момент подобные справки обозначались грифом ДСП – «для служебного пользования».

Вскоре в Зоне возникла паника: было получено указание повысить меры секретности. Все бумаги с грифом «секретно» срочно перевели в разряд ССОВ – «совершенно секретных особой важности», а ДСП, соответственно, «секретных». Это произошло уже не в первый раз, с начала ЛПА документы об аварии, ходе ее ликвидации, радиационной обстановке и дозах, получаемых персоналом, последовательно засекречивали.

Доступ к этой информации имели среди научных и административных работников только те, кто подписал так называемую форму секретности, и только в секторе, который непосредственно касался их деятельности. Вернее, те, кого обязывали ее подписать. Мне, как горничной, подписывать форму не полагалось. С другой стороны, я не имела права перепечатывать документы Правкомиссии без этой пресловутой формы, и, в какой-то момент вспомнив об этом, бдительные начальники попытались заставить меня подписать ее. Форма действовала пять лет, потом, в зависимости от рода деятельности, ее отменяли или продлевали, и в течение всего срока действия «формы секретности» запрещалось, в частности, выезжать из страны. Инстинктивно я делала все, чтобы избежать этого – не потому, что собиралась уехать за границу (тогда у меня, воспитанной в идеях и догмах коммунистической морали, и в мыслях не было покинуть Родину), просто мне очень уж не хотелось иметь «подписку о невыезде», означавшую также автоматическую постановку на учет в определенных органах и, как я подсознательно чувствовала, резко ограничивавшую свободу личности… В результате, воспользовавшись неразберихой и бардаком в Зоне, я умудрилась-таки эту форму не подписать…

Но не то было важно, что я, не имея доступа, перепечатывала секретные документы – а следовательно, те, кто давал мне их, совершали служебное преступление, – главное, что я эти документы, черновики ли или копии, потихоньку сохраняла и уносила из Правкомиссии. В Советской стране того периода это было дело подсудное, я запросто могла оказаться под следствием за что-нибудь вроде «попытки разглашения государственных тайн». К счастью, никому и в голову не могло прийти, что скромная молодая девушка из телетайпной ворует секретные документы. А я делала это вовсе не для «разглашения» – у меня тогда и в мыслях не было обнародовать что-либо; просто, журналистским чутьем уловив неувязочку, я пыталась разобраться, понять, что же на самом деле происходит в этой известной всему миру «30-км зоне ЧАЭС»…

Хотя тогда я еще не могла проанализировать подобные справки. Я не понимала, что обозначают страшные словосочетания «временные нормы загрязнения» или «временно допустимые нормы облучения». Не знала, что эти так называемые нормы, тщательно засекречиваемые, в десятки раз превышали международные стандарты для атомных станций и утверждались исключительно с одной целью: оправдать факт работы в высоких радиационных полях живых людей. Не знала, что завышенные дозы облучения не фиксировались в медицинских картах, так как по «временным нормам» они за таковые не считались, и ликвидаторы, болевшие и умиравшие после работ в Чернобыле, официально становились жертвами, например, очередной эпидемии гриппа… В стране, где не было секса, наркотиков, политических заключенных, нищих и прочих атрибутов капитализма, не было и радиационного заражения.

Но я смутно чувствовала что-то неладное…

* * *

К концу дня голова как будто налилась свинцом. К счастью, уже около семи Володя зашел за мной, чтобы пойти ужинать вместе, но в здание его не пустили: пропуск не той формы. В моей жизни как раз сегодня произошло это знаменательное событие: в отделе пропусков «Комбината», заполнив какие-то бумаги, я получила заламинированный прямоугольничек со своей фотографией, красной полосой и надписью «ВСЮДУ» – самый крутой в Зоне, по которому только и можно войти в Правкомиссию. Володе пришлось торчать на крыльце, пока шеф всячески меня задерживал. Я видела в окно, как муж курит с сотрудниками отдела. Когда я к нему, наконец, вышла, глаза у него были на лбу:

– Странные мужики с тобой работают! Чем занимаются – непонятно, ничего вразумительного сказать не могут, зато важные какие!

Мне не хотелось ничего отвечать. Мне и вообще было не до этого. Я тоскливо думала, что вот сейчас мы пойдем через полгорода, сначала в СТО, потом домой, а поднялся ветер, и мы по пути в одну сторону будем дышать пылью, которую тучей носит по городу, а в другую сторону – месить грязь и задевать листву на плюющих рентгенами дорожках. Странно, почему я раньше этого не осознавала?..

– Да, моя девочка, видно, тяжело тебе тут приходится, – продолжал Володя. – Ты какая-то бледненькая… Может, плюнешь на этот международный отдел и перейдешь к нам в «Комплекс», а? Знаешь, мы ведь Томку к нам перетащили – она теперь от счастья опомниться не может!.. Чего ты все молчишь?

Я с трудом разлепила губы. У меня опять было впечатление, что мне все это снится. Кошмарный сон. И при чем тут Томка? Мне плевать на нее и ее женское счастье, у нее глаза круглые, птичьи, с заслонкой…

– Володь… сегодня Валенко мерил радиацию в моем кабинете, там под шкафом – полтора миллирентгена в час…

– Да? Ну, частица какая-нибудь прилипла, значит. Это ерунда, здесь радиационная обстановка в общем нормальная, у нас-то похуже, в Припяти, – Вовка говорит так равнодушно, что я чувствую, как закипаю внутри. – А после аварии, знаешь, и в Чернобыле в какой-нибудь ямке могло быть пятьсот рентген в час, народ «палили» вовсю…

Я не выдерживаю, срываюсь:

– Чернин номер два!!! Мне что, легче оттого, что идиоты из высоких инстанций посылали людей фактически на гибель?! Я-то еще жить хочу! И потом, что они там врут, в своих справках: «контроль в СТО», «контроль в местах обитания»? Где он, этот контроль, какой он?!

Володя смотрит на меня удивленно:

– Ты, по-моему, слишком устала. Давай сходим после ужина на реку прогуляться, хочешь?

Он знает, что природа всегда действовала на меня успокаивающе-благотворно.

Поболтав ложкой в неизменном гадком пустом супе, я вышла из железного монстра СТО в еще более подавленном состоянии. Мы спустились по нашей улице и через брешь в земляном валу, укрытом поистрепавшейся, кое-где лоскутами висящей полиэтиленовой пленкой, вышли на набережную. Земляной вал служил защитой от паводка, которого в прошлом году так боялись: он мог всю «грязь» из Чернобыля снести в реку Припять и дальше – в Днепр. А пленка, догадалась я, это… дезактивация, «пленочный способ», как официально заявляет Валенко.

За рекой простирались золотые поля; чистое небо, отраженное темной водой, светилось нежнейшими оттенками голубого и розового… Мне показалось, что у меня посветлело в глазах, распрямилась спина, и только захотелось вздохнуть полной грудью…

– Все-таки странно, как здесь не чувствуешь природы, – сказал Володя.

Я резко прервала вздох. Задавила, затолкала обратно, сжала легкие. Как будто рухнула на взлете. А он продолжал:

– Смотришь на нее – и не любуешься, а сожалеешь. Как о мертвом…

Спустились к пристани. На понтонном мосту через реку Припять не было ни единого окурка. Окурки не плавали в воде, мусор не валялся на берегу. Как быстро они исчезли, неизменные следы советского человека! Видно, с тех пор, как сошел весенний паводок, люди не заглядывали сюда. В районе порта огромная баржа была пришвартована к берегу, вся черная, с облупившейся краской, словно мамонт, а на спине у него – два новеньких «Метеора», белых, изящных форм и с виду даже неразграбленных…

– Ладно, пойдем домой, ведь здесь после аварии ничего не дезактивировали, должно быть «грязно», лучше особо не задерживаться, – сказал Володя.

Мы вскарабкались по откосу к нашей улице. Напоследок я оглянулась. Белые изящные «Метеоры», замершие навсегда, ярко выделялись на фоне темнеющего пейзажа. Мне вдруг почудилось, что это – трупы каких-то огромных морских животных… убитых радиацией… Как будто даже запах почувствовала, странный такой, сладковатый… дух гибели, запустения, разложения… Трупный дух.

* * *

По-моему, у меня едет крыша. Итак, нужно свыкнуться с мыслью, что здесь все – мертвое, все несет гибель, болезнь, разрушение… Липкий ужас, потихоньку подкрадывавшийся ко мне с первых дней, наконец вполз в мою душу и прочно в ней обосновался. Он давил изнутри, распирая грудную клетку, но не давая дышать; он не отпускал ни на миг, с каждым вздохом отзываясь противным звоном в голове: не частица ли какая в эту секунду залетела тебе в легкие? С каждым прикосновением травы издевательски буравил мозг: не прилипло ли что-нибудь к ноге? Он слепил глаза при каждом солнечном луче: нет темных стеклянных очков, а ты смотришь по сторонам – ослепнешь скоро! Он изматывал психику, отзываясь ночными кошмарами…

И тогда, по закону сопротивления организма, я стала жить как под наркозом: меня не оставляло ощущение, что все вокруг – иллюзия, не реальность; или это не я, а некая субстанция, которая движется и производит различные действия, как лунатик, во сне, а я наблюдаю за ней откуда-то сверху… Это был то ли кошмарный сон, то ли сонный кошмар.

* * *

Дома я хотела закурить на крыльце, но Володя сказал, что там лучше не стоять: стены снаружи «грязные», и, уж, конечно, прислоняться к ним или садиться в садике на скамейку не стоит.

– Заходи скорее в дом, – потянул он меня за руку, – тут для тебя сюрприз!

Нам установили телефон.

Я бросилась звонить в Москву, родителям. Трубку взяла бабушка. Услышав мой голос, она немедленно зарыдала:

– Зачем ты туда поехала?! Возвращайся, возвращайся скорее!

Ее рыдания раздирали мне сердце, и я постаралась побыстрее закончить разговор. Потом, инстинктивно ища положительных эмоций, набрала номер милейшей Аллы Максимовны.

– А, Наденька! Ну здравствуй, милая, – обрадовалась она. И стала рассказывать последние новости: – Знаешь, у меня знакомая работает в отделе кадров, говорит, столько проституток в Зону понаехало! Девицы расфуфыренные, устраиваются работать не по специальности, одна красотка, например, пару дней назад горничной устраивалась, а сама гордая такая, высокомерная… говорит, сразу видно, проститутка валютная…

Так. Интересный у них тут все-таки ход мыслей. Я, конечно, признаваться не буду, что эту «красотку» довольно хорошо знаю, только совершенно понять не могу, почему ее в проститутки записали?

– Алла Максимовна, а откуда они знают, что это за человек? Может, ничего такого нет?

– Да я вообще-то тоже считаю, что нельзя так сразу ярлыки навешивать. Но это ведь отдел кадров, сама знаешь, специальность у них такая – человечество унижать… А то, что проституция в Зоне разворачивается, факт! В Зеленом Мысу – знаешь, поселок вахтовый, где персонал станции живет, – даже случаи сифилиса появились…

Пока я разговариваю, Володька кружит надо мной, и я замечаю его косой взгляд, кажется, ревниво-раздраженный?

– Ты-то как, освоилась? – спрашивает в это время Алла Максимовна.

Она и правда хороший человек, и хочется искренне рассказать ей о моих страхах и мучениях, но мне, как обычно, неловко открывать душу.

– Да, все нормально…

Когда я закончила разговор, Вовка уже лежал в спальне с книгой.

– Что ты так долго?! Я устал тебя ждать!

– Ах, ты устал?! А я не устала ждать тебя целыми днями, да еще в этом гадюшнике, где я одна против всех, где никто меня не понимает?.. Я приехала, чтобы быть с тобой рядом, – а в результате я тебя совсем не вижу, а когда мы наконец встречаемся, ты даже не замечаешь, в каком я состоянии, не замечаешь, что все здесь внушает мне ужас и отвращение, что… что… – Голос у меня сорвался в придушенный хрип, и из глаз хлынули слезы. Мои обвинения были очевидно несправедливы, но истерика рвалась наружу вскриками и рыданиями, и не было уже никаких сил и возможностей с ней совладать. Вовка подскочил на кровати:

– Я не замечаю?! Я же тебя специально повел прогуляться, чтобы успокоить! А тебе плевать, ты на телефоне висишь целый час, вместо того чтобы полежать со мной…

В общем, мы проскандалили полночи и, наконец, обессиленные, уснули часа в четыре.

Все это было совсем плохо. Еще и потому, что в результате я его и утром не увидела. Все предыдущие дни я вставала вместе с ним в полседьмого, чтобы приготовить ему завтрак, посидеть вместе за чашкой кофе, такое начало дня приносило счастливое ощущение. Вовка убегал к половине восьмого на автобус в Припять, а я шла в ПК, неся в душе свое семейное счастье. Сегодня же у меня не хватило сил встать с ним, он еще раз разбудил меня, уходя, и я тут же снова выключилась – заснула…

Подскочила, как ужаленная, схватилась за часы: четверть девятого! Кубарем слетев с кровати, одеваясь на ходу, я помчалась на работу.

Валенко встретил меня зловещей ухмылкой:

– Так, старуха, опаздываем, значит. На сорок минут, между прочим. В чем дело?

– Проспала, – сказала я честно.

Шеф, видимо, не ожидал такого простого ответа.

– А ты, оказывается, молодец, не врешь, а то мне вечно такие истории рассказывают, прямо хоть в роман вставляй. Ладно, иди работай, но учти: еще раз опоздаешь – лишу премии.

1 июня 1987 года иностранные корреспонденты получили возможность посетить 30-километровую зону… К этому времени отделом информации было разработано множество маршрутов по зоне, что позволило журналистам выбирать объекты посещения и съемок. Это не могло не отразиться на характере публикуемых материалов. «В 300 метрах от бетонного саркофага, возведенного над поврежденным реактором, радиоактивность не превышает 16 миллирад в час, что позволило французской делегации сфотографироваться при полном параде на фоне руин реактора», – пишет, например, Ж.-Ф. Ожеро в статье «Жизнь в Чернобыле под контролем» («Ле Монд», июнь 1987 года).

Это – в мой обзор. Про «множество маршрутов» я переписала из карасюковского черновика; правда, судя по тем отчетам, которые я до сих пор читала, маршрут был всегда один и тот же…

Зашел Чернин. Вид у него был такой, как будто он что-то вынюхивал.

– Вас, наверное, родители не научили, что на работу надо приходить вовремя, – процедил он, поблескивая очками. – Я буду за опоздания лишать вас обеда.

У меня одновременно возникли два желания: двинуть ему в морду и расхохотаться – ничего себе методы борьбы за дисциплину!

* * *

Вечером Володя с виноватым видом встречал меня у калитки. Я с разгона бросилась ему на шею.

– Тсс! – высвободился он из моих объятий и, кивнув в сторону дома, объяснил шепотом: – У нас сосед появился!..

Кончилась наша райская жизнь вдвоем. Теперь в доме нам принадлежит только спальня. Гостиная, кухня, ванная – все эти блага неземные теперь мы делим с Яном Галвинем, директором АТП (автотранспортного предприятия) «Комплекса». Он латыш, приехал из Риги, пока один, но вскоре ждет жену.

Галвинь говорит тихим голосом, спокойный, улыбчивый; впрочем, есть в нем что-то неприятное, то ли улыбка какая-то деланая, неискренняя, то ли голос слишком уж вкрадчивый, то ли некое затаенное высокомерие? А может, мне все это и кажется; в любом случае соседей здесь не выбирают, будем уживаться.

На улице похолодало, и в доме к ночи стало совсем холодно: отопления-то нет, и горячей воды тоже. Тише, теперь – не стонать и кроватью не скрипеть! Я отбила поясницу на дырке между матрасами – деревянные бортики сдвинутых кроватей мерно впивались мне в спину, зато не скрипели пружины; потом, прижавшись к Вовке, я провалилась в черноту…

Из черноты возникает длинный поезд. Он мчится, мелькают окна, сливаясь в сплошную серую ленту… Но я – внутри, и в такую же ленту сливаются для моих глаз пейзажи за окном. От скорости и тряски меня начинает мутить и кружится голова… Я хочу закричать, чтобы остановили, – и вдруг слышу хищный металлический клекот, мимо пробегают какие-то люди, крича: «Химическая атака! Тревога, химическая атака!», я в растерянности мечусь по коридору, ища противогаз, – а клекот приближается, и вот сквозь крышу поезда я вижу, что за нами гонятся громадные вертолеты, целая стая вертолетов-птеродактилей, они снижаются, бешено крутя винтами и выпуская стальные когти, и поезд, как беспомощная гусеница, стремится спастись от них, а вокруг меня хохочут какие-то чудовища с хоботами, и, приглядевшись, я узнаю в них моих соседок по купе из киевского поезда, только они в противогазах, а у меня нет даже респиратора, я начинаю задыхаться, скрежет металла над головой становится невыносимым, и я в отчаянии кричу: «Респиратор! Дайте мне респира-а-тор!»

– Надюша, Надюша, проснись, что с тобой?!

Я открыла глаза. Володя испуганно тормошил меня. Слава богу, это был сон…

– Девочка моя, что же ты так кричишь? Главное, нашла ведь, что: «респиратор»! – говорил Володя, пока я приходила в себя, прокручивая в мозгу детали своего кошмара – интересно, что его в нем не было, а ведь вот уже полгода я видела его каждую ночь, он и во сне не отпускал меня, и это были счастливые и эротичные сны… И вот надо же! Такая гадость приснилась…

– Ты проснулась? Иди ко мне…

Я чуть не задохнулась от возмущения: я еще вся в холодном поту от ужаса, пережитого во сне, а ему – хоть бы что, только бы удовлетворять свои низменные инстинкты. Слезы брызнули у меня из глаз… и мы опять проскандалили полночи. Третий раз за нашу совместную жизнь. Второй день… вернее, ночь подряд.

* * *

Утром я опять опоздала. Минут на десять. Около машинки нервно прыгал Андрей Дядюн: ему нужно было срочно перепечатать какую-то бумагу, а сам он это делать не умел. Я «срочно» перепечатала. Тут в комнату влетел Чернин:

– Я обещал, что лишу вас обеда? Так вот: сегодня вы обедать не будете.

«Это мы посмотрим», – подумала я и почувствовала, как внутри у меня заклокотало. Я снова взялась за обзор.

В Западной Германии, Италии и Франции, которые названы «наиболее пострадавшими территориями», в апреле-мае 1986 года были введены запреты на торговлю определенными продуктами и их импорт из Восточной Европы, звучали официальные предупреждения населению: не употреблять свежее молоко и овощи, не попадать под дождь и т. д. Много безответственных предположений было опубликовано по поводу возможного влияния аварии на здоровье людей. Западные средства массовой информации печатали многочисленные предупреждения населению о содержании радионуклеидов в продуктах питания, прогнозы роста заболеваемости раком и лейкемией.

Очень интересно. И в особенности потому, что у нас никаких предупреждений не звучало.

* * *

Шеф потребовал у меня объяснительную по поводу опоздания. Я, надо признаться, объяснительных никогда еще не писала и не имела понятия, как это делается. И спросить ведь не у кого, не буду же я с коллегами-хамами советоваться, им, по-моему, любые мои неприятности только удовольствие доставляют. Что ж, все приходится когда-нибудь в первый раз делать…

«13 августа 1987 года я пришла на работу в 8 часов 10 минут, так как вследствие нервного напряжения первых дней работы в зоне повышенной радиации состояние моего здоровья ухудшилось, у меня начались перебои сна, и, как следствие хронического недосыпания, я испытываю огромные трудности с тем, чтобы просыпаться утром. К тому же в доме, где я в настоящий момент проживаю, нет отопления, и сегодня ночью от сырости у нас остановились часы». (Это была правда, мой маленький красный механический будильничек встал и больше не заводился, хотя и не совсем понятно отчего.)

Я подписалась и отдала бумагу Валенко, думая, что из-под моего пера еще никогда не выходило такого шедевра канцелярского идиотизма. Через минуту из кабинета шефа на весь отдел разнесся оглушительный хохот. Размахивая моей бумажкой, шеф вышел в коридор. Я слышала из-за двери, как он читает мою «объяснительную» сбежавшимся на шум любопытным сотрудникам, приговаривая сквозь смех:

– Таких объяснительных я еще не видел!

Потом ко мне заглянул наш юморист Дядюн:

– Ну что, Надь, часы отсырели?

Я сжала зубы и дала себе слово не реагировать на насмешки.

– Старуха, над обзором трудишься? Давай-давай, работай на благо Советской Родины! А я тут тебе кое-что приготовил для перепечатки. Приказик один… Как обещал, в общем.

Валенко протянул мне лист бумаги. Его размашистым почерком было выведено: «Приказ по ОИиМС. За систематическое нарушение дисциплины труда приказываю: лишить тов. Петренко Н. П. премии за август месяц».

Ага, так, значит. Сволочь пузатая… Ну и черт с ней, с этой премией. Плевать мне на ваши радиоактивные деньги, зло думала я, перепечатывая.

* * *

Сыто улыбаясь, с обеда пришел Валенко. В столовую, в свою очередь, потянулись сотрудники отдела. Я была увлечена своим обзором и когда, наконец, оторвалась от него, в отделе уже никого не было, кроме шефа, который сидел в своем кабинете и смотрел телевизор – судя по звукам, доносившимся оттуда, он завел видео. Я отправилась обедать.

Как только я вошла в столовую и протянула талончик официантке, со своего стула подскочил Чернин.

– Надя! А вы чего пришли?! Я же вам сказал, что лишаю вас обеда за опоздания.

Стук вилок дружно прекратился, в столовой воцарилась тишина. Двадцать человек смотрели на меня с ожиданием и любопытством. Я молча повернулась и вышла.

Набирая скорость и даже не осознавая этого, я неслась по коридору к кабинету шефа. Когда я ворвалась к нему, казалось, ветер свистел у меня в ушах. Я подскочила к столу Валенко и бросила у него перед носом свой обеденный талон.

– Вот! Это – вам, Александр Михайлович, можете сходить вместо меня еще раз пообедать… с вашим заместителем.

Мутная и сальная улыбка, с которой шеф смотрел какой-то фильм (небось, запрещенную в Союзе порнуху!), медленно сползла с его лица.

– Что там еще случилось?

– Я считаю, что лишение обеда как метод борьбы за дисциплину – это полнейшая дикость! Которую не может себе позволить ни один начальник, нигде, даже здесь… тем более здесь, в Зоне.

– А, понятно, – протянул Валенко. – Чернин решил тебя воспитывать по-своему. Его методы, между прочим, еще действеннее, чем мои! И никто до сих пор не возражал… А ты уж больно строптивая! Ладно, старуха, забери свой талон и иди обедай, скажи: я разрешил.

Аппетит у меня совершенно пропал.

* * *

Вечером я открыла дверь нашего «особняка» и остановилась на пороге, пораженная: в доме было тепло.

Не жарко, конечно, но относительно уличных плюс двенадцати чувствовалась разница. А из ванной доносились голоса Володи и Галвиня и подозрительный треск. Забыв о том, что нужно переодеть туфли, я влетела в ванную, и мне открылась следующая картина: Володя на корточках и Галвинь, склоненный перед открытой дверцей маленькой печурки, и на их лицах пляшут отблески пламени.

Окончательно замерзнув, мужчины нашли единственный возможный на данном этапе способ обогреть дом: использовать старую систему отопления. Она была устроена таким образом, что из бака, расположенного в ванной над печуркой, горячая вода шла по трубам в батареи; печурку хозяева топили углем, склад которого мы обнаружили в сарае, служившем одновременно гаражом. Для того чтобы подавать уголь в дом, в стене ванной был проделан люк – в него из сада засыпали уголь. К нашему переселению люк был забит каким-то деревянным мусором. Володя и Галвинь его расчистили, натащили угля – и вот радость! Затрещал огонь в печурке, по трубам пошла горячая вода, теперь и помыться можно будет…

Галвинь привез из Припяти два мягких кресла для зала. Я притащила из Правкомиссии три чашки и чайничек: милый такой сервиз получился, красный в белый горох. Большой чайник и пару кастрюль Галвинь с Володей тоже нашли где-то в Припяти, и теперь, по настоянию осторожного Галвиня мы взялись обрабатывать их специальным дезактивирующим пенным раствором, который Ян-умелец тоже достал откуда-то, как фокусник.

Вскипятили чаю. Сели в кресла: Ян в одно, мы с Вовкой – во второе. Чай пьем, разговариваем.

– Ты, Ян, молодец, знал, куда работать идти, – радуется за Галвиня Володя. – Все-таки наш «Комплекс» с этим гнилым «Комбинатом» не сравнить: достаточно на рожи посмотреть комбинатовские, чтобы все ясно стало! Вот Валенко их: мало того что Наде зарплату горничной назначил, еще и премии лишил – не иначе как себе забрал, перечислил в свой премиальный фонд! Вообще-то очень странно, что их отдел в восемь начинает, в «Комбинате» у всех рабочий день с полдевятого… А зам генерального по науке Мухин? Брюхо на дармовых харчах отъел, только и ищет, где что-нибудь урвать, плевать ему на науку в Зоне! То ли дело наш Андреев, умнейшая голова, интеллектуал и человек хороший, всегда готов помочь. А Григорий? Я его, честное слово, за этот месяц прямо-таки полюбил как брата и уважаю очень! Ты ведь не знаешь еще, наверное, что эти рвачи из «Комбината» себе коэффициенты приписывают?

Судя по глубокомысленному молчанию Яна, можно было заключить, что то ли ему это не очень интересно, то ли он все знает, то ли комбинатовцев рвачами не считает. Зато я заинтересовалась:

– Вовка, какие коэффициенты?

– Ты ведь в курсе, что работа оплачивается по уровню риска: в Чернобыле платят в два раза больше, на станции – в три, а в некоторых самых грязных местах, на могильниках, например, или у Саркофага – до пяти. Так вот, Мухин и компания рисуют себе в ведомостях коэффициент пять, как будто они для своей научной работы все время на могильниках сидят, – а сами не вылезают из комбинатовской столовой для начальства, ну, знаешь, на втором этаже СТО, куда простых людей не пускают!

– Как же это?! Ведь им ведомости должен сам генеральный подписывать! – удивилась я.

Галвинь не удивился, улыбался, молчал.

– Да в том-то и дело, что подписывает! Там у них круговая порука, в «Комбинате», покрывают друг друга! А у нас Григорий сказал: будем записывать себе ровно столько часов с «пятеркой», сколько на самом деле провели в особо «грязной» зоне. И никаких приписок, чтобы все было честно! Как отрезал! Вот ведь молодец какой… Поэтому мы в нашем отделе и получаем вдвое меньше, чем комбинатовские канцелярские крысы из отдела науки, зато – честно заработанные!

Тут и я присоединилась к молчавшему Галвиню и украдкой вздохнула. А Вовка с гордостью продолжал:

– А ты посмотри на наших ребят: все красавцы, высокие, спортивные, и умницы какие! Я еще не встречал такого скопления в одном месте дюжины блестящих умов и светлых голов!

На Чернобыль опустилась августовская черная ночь. Мы решили попробовать зажечь фонарь – большой белый шар, торчавший на нашем крыльце. О, это был замечательный фонарь! Как только из него полился ровный свет, сад и часть улицы ожили, мрак отступил, и, казалось, в мертвом городе, на мертвой и черной улице затеплилась жизнь… Так пили мы чай, сидя в мягких креслах, и следили глазами за полетом ночных бабочек, слепо тыкавшихся в светящийся шар. Потрескивал огонь в печурке, и в продезактивированном доме было тепло. Идиллия…

Не только мне, но и мужчинам тогда почему-то в голову не приходило, чем нам все это обернется.

* * *

Вбегая во двор Правкомиссии следующим утром, я обратила внимание, что в одной из машин ОИиМС, стоявшей, как обычно, напротив входа в ПК, кто-то сидит. Тихо так, как будто спрятался. Приглядевшись, за дымчатыми стеклами я узнала Чернина – блеск очков выдал. «Чего это он там притаился?» – мелькнула у меня смутная мысль, и через пятнадцать секунд, взявшись за работу, я о Чернине забыла. Впрочем, ненадолго, так как еще через минуту он появился в дверях и процедил:

– Хочу вам сообщить, что с сегодняшнего дня время вашего прихода на работу я буду контролировать лично. Как и всю остальную вашу, с позволения сказать, деятельность…

Понятно. Значит, это он в машине меня караулил. Взбесился, видимо, что я вчера Валенко высказалась по поводу лишения обеда.

– И не надейтесь, – продолжал скрипеть Чернин, – что вы здесь, в отделе международных связей, сможете баклуши бить, чем вы, вероятно, всю прежнюю жизнь занимались.

Эта фраза была каплей, переполнившей чашу. Я схватила лист бумаги, ручку и стала записывать.

– Что это вы там пишете, когда я с вами разговариваю? – возмутился мой мучитель.

– Записываю ваши бессмертные высказывания, Владимир Викторович! Чтобы не забыть ваш стиль руководства.

Тут Чернина словно ужалили. Что уж там пришло ему в голову в связи с моей вполне невинной выходкой, не знаю, только он побледнел, позеленел и выскочил из телетайпной. Я-то, честно говоря, записывать стала, чтобы занять себя чем-то и не отвечать на хамство, а он, видимо, решил, что для докладной… Что ж, дело хозяйское, каждый понимает в меру своей испорченности.

Через десять минут по селектору позвонил Валенко, вызвал к себе.

– Ты, старуха, чего Чернина нервируешь? Записываешь за ним, тоже мне, писательница нашлась! Ты давай кончай компрометировать моего лучшего руководящего работника! Чего добиваешься? Я тебя уже премии лишил? Лишил. А будешь строить из себя суперзвезду – заставлю горничной работать. И вылетишь отсюда в два счета: это в писательстве ты кое-что смыслишь, потому что тебя этому учили, а как горничная будешь легко уязвима, ты ведь профессионально убираться не умеешь, а я, учти, работу горничных очень строго проверяю, найду где-нибудь под машинкой пыль невытертую или, скажем, дохлых мух увижу на полу – и уволю тебя за профнепригодность… Кстати, не забудь, что сегодня совещание отдела, тебе протокол вести.

14.08.1987

9:00. Совещание ОИиМС посвящено завтрашнему приезду тузов Правительственной комиссии: Луконина, Семенова, Попова, Плюща, Николаева и ее председателя академика Щербины. В связи с этим событием шеф определяет задачи отдела информации и международных связей: «Проверить лично все полированные поверхности в здании на наличие блеска, убедиться в исправности каждого туалетного бачка!»

Из моей стенограммы:

Валенко: Мне донесли мои люди, что вы воруете туалетную бумагу! Если вам нужна сортирная бумага, подойдите к Ваховскому и получите, но не воруйте в туалетах!

Шум в рядах совещающихся. Кивают на «творческую мастерскую» в лице Дементьева:

– Это все – частный сектор, они этим занимаются!

Дементьев возмущен. Он долго возмущается, и шеф выносит решение:

– Раз возмущается, значит, точно: он и ворует!

Общий смех остальных сотрудников отдела.

Из протокола:

Основной вопрос совещания ОИиМС: пропажа в туалетах Правительственной комиссии туалетной бумаги.

К приезду комиссии здание сверкало и переливалось вымытыми дымчатыми стеклами. Внутри – ни одной пылинки, еще бы: весь личный состав отдела вылизывал. А в городе, где ветер носил тучи пыли, было наскоро произведено пылеподавление: обочины главных улиц, по которым могло проехать высокое начальство, густо залили латексом. Латекс скреплял песок, чтобы его не носило ветром, и смесь действовала примерно неделю, пока комиссия была в Зоне.

Еще через месяц, опять к чьему-то приезду, при входе в административное здание «Комбината» наконец установили импортную дозиметрическую аппаратуру – красивую раму в человеческий рост, мигавшую разноцветными огнями; а перед дверьми СТО водрузили более примитивную рамку, похожую на те, что вылавливают металл в советских аэропортах, только еще менее привлекательную на вид.

Шел семнадцатый месяц аварийно-восстановительных и дезактивационных работ.

* * *

В глубине нашей улицы замаячила фигура. В убегающем вечернем свете я приглядывалась и вдруг узнала Алика, одного из моих спасителей из Украинской академии наук, явившихся мне не на белом коне, но на желтом «жигуленке». Я замахала руками, Алик быстро подошел, сказал радостно:

– Привет, как хорошо, что я тебя встретил! Мы как раз собираемся сегодня вечеринку устроить, приходи!

– Спасибо, приду с удовольствием… и с мужем.

– А-а… – радости у него слегка поубавилось, но он быстро с собой справился: – Да, конечно, с мужем приходи.

В Советской стране все квартиры хрущевско-брежневского периода одинаковы. В маленькой подслеповатой квартирке в доме, служившем теперь общежитием Украинской АН, был накрыт большой стол, занявший почти всю комнату, где жили мои друзья. Кроме Алика, Димы и нас с Володей за столом сидели две девушки, с виду местные, украинские, в спецодежде. Все пили разбавленный спирт, смешанный с черносмородиновым вареньем, и закусывали какими-то чернобыльскими консервными деликатесами типа селедки вперемежку с принесенными из столовой кусочками мяса, макаронами и солеными огурцами. Мужчины разговорились, девушки все больше молчали; судя по взглядам, кидаемым на них научными работниками, они были приглашены исключительно с определенной целью. Почему бы и нет? Девушки ничего, одна беленькая, другая черненькая. Правда, у блондинки было толстое обручальное кольцо на пальце. Впрочем, в Зоне это, наверное, не помеха… да и нигде не помеха, у Володи тоже на пальце светилось обручальное кольцо, когда мы познакомились…

Они подсели к нам за столик в кафе. Кафе не кафе, гадюшничек, мы прогуливались по грязно-снежной московской улице с приятелем Олегом, замерзли и зашли погреться, а точнее, вина выпить. Был первый солнечный зимний день после полуторамесячных тридцатипятиградусных морозов; мороз был выносимый, градусов восемь, и число было тоже восьмое, 8 февраля. Они плюхнулись за наш столик, несмотря на попытку влюбленного Олега возразить, плюхнулись нахально и беспардонно, мужчина с обручальным кольцом напротив меня, женщина с обручальным кольцом рядом. А может, это я сама накликала свою судьбу? Когда этот нахальный тип в вытянутом свитере с заплатами на локтях сказал без вопросительной интонации в голосе: «Ребята, у вас свободно?» и Олег ответил что-то вроде: «Поищите другое место», я, вежливая с детства, устыдилась Олеговой невоспитанности и поспешила исправить его грубый ответ: «Да нет, конечно, свободно, садитесь, пожалуйста».

Когда мы вошли в кафе, над Москвой стоял белый день. Олег думал, что мы выпьем вина и уйдем. Мои родители думали, что мы вышли на часок и вернемся обедать. Женщина с обручальным кольцом, сидевшая рядом со мной, думала, что ее начальник, сидевший напротив, бесшабашный тип и милый пьяница, как обычно, повезет ее после кафе в какое-нибудь уединенное место, в его клуб, например. И только мы с этим «типом» через пять минут уже не думали ни о чем, кроме того, как отделаться от наших спутников…

Я услышала, как Дима спросил Вовку: «А вы давно поженились?» – «Полгода», – соврал Вовка, любовь моя… Хотя если считать, что мы поженились в первую же ночь – потому что с нее мы почти не расставались, – будет как раз полгода…

Хотя началась все с взаимного раздражения. Олег был, конечно, недоволен, что нам помешали, и всем своим видом это демонстрировал. Мужчина напротив тоже невзлюбил парочку, чуть было не отказавшую ему в возможности присесть за стол, и решил спровоцировать нахальных юнцов. «Ну что, ребята… Нам сорок, вам – двадцать. Наша жизнь, можно сказать, прожита, а ваша только начинается. Вот интересно, чем вы, молодежь, живете?» – издевательски-менторским тоном начал он разговор. Тут я пожалела, что пустила его за стол, – вместо того чтобы радоваться, поучает? «Да ерундой всякой, – парировала я, копируя его манеру, – Олег в театре репетирует, я статейки в газеты пописываю… А вы в свои сорок лет чего добились?»

Это был удар ниже пояса. Журналист и артист – что могло быть круче, тем более в этой простонародной кафешке? Мужчина пошлепал губами (я вдруг заметила, что они у него красиво очерчены) и, явно пыжась, стал отвечать: «Ну, я научный работник… лаборатория у меня, радиофизическая… а еще клуб подводного спорта, руковожу им!» Я смотрела на него и понимала, что он как две капли воды похож на мою прежнюю несчастную любовь – так же выпендривается, так же выражается косноязычно: «Мы экспедиции организовываем, за золотом Наполеона, например… хм, долго рассказывать… языком-то мы всё можем…» Вот он и подставился. Этой возможности я упустить не смогла. «Всё можете?» – сказала я, глядя ему прямо в глаза, – и почувствовала: его будто ударило электрическим током. Решив проверить действие моей провокации, я встала из-за стола и направилась вниз к туалетам. Он сбежал за мной по лестнице, схватил меня за руку, развернул к себе. «Ты это специально? Специально?..» – задохнулся он. В огромных светлых глазах совсем близко от моего лица плескалось пламя. Вместо ответа я неожиданно для самой себя впилась в его губы.

Это была любовь не с первого взгляда, но примерно со второго.

Все эти картины проплывали в моей голове, пока я отхлебывала теплое сладко-смородиновое месиво. Одна из девиц, черненькая, порозовев симпатичным личиком, стала рассказывать анекдот про грузин, которых она почему-то называла грузинцами…

Сначала он выгнал свою сотрудницу-любовницу с обручальным кольцом. Он ей так и сказал: «Езжай-ка ты домой», да еще на прощание десятку занял. Потом я намучилась со своим двадцатидвухлетним Олегом. Ликвидировать его в тот день оказалось не так-то просто, и процедура затянулась. Были еще и еще заказываемые бутылки вина и шампанского… Я уходила «в туалет», застольный сосед бежал за мной, и мы украдкой впивались друг другу в губы… Когда мы вышли из кафе, над Москвой висела черная ночь. Я сказала Олегу: «Ужинать домой я идти не хочу, хочу ехать смотреть клуб подводного спорта, в котором Володя – президент, там же золото Наполеона!» – «Я поеду с тобой!» – вскричал не на шутку растревожившийся Олег. «Ехал бы ты домой, парень!» – посоветовал ему Володя. Я замахала руками: «Нет, что ты, конечно, все вместе поедем, не слушай его, он напился; ну ничего, по дороге проветрится!»

В клубе не оказалось ничего, кроме голых стен, стола и койки без матраса. «Здесь будут висеть карты наших подводных экспедиций!» – показывал Володя на стены. «А где ваше хваленое золото Наполеона?» – поинтересовался недовольный Олег. «Так мы же его ищем! Не нашли пока», – не моргнув глазом, объяснил Володя. Допили шампанское. Мне стало ясно, что теперь все-таки придется выгнать Олега. Я сказала: «Пора ехать, пойдем ловить такси». Падал крупный чистый снег, из-за поворота, подсвечивая снежинки фарами, вынырнула машина. Я махала рукой, машина остановилась, я открыла дверцу и впихнула в нее Олега. «А ты?!» – закричал Олег и попытался выскочить из машины. Я захлопнула дверцу. «Нам же все равно в разные стороны, ты езжай первым, а то на электричку опоздаешь, а я на следующей машине уеду», – не очень ловко заговорила я Олега, которому в тот вечер надо было за город. Мы с Володей подождали, пока машина скроется за поворотом… и почти побежали обратно в этот клуб, в этот подвал, бункер с железными дверьми, и бросились, объятья сжав, на жесткую койку…

А блондинка все молчит как-то странно… И взгляд у нее отсутствующий, от спирта не веселеет. На вид она постарше второй, лет тридцати… А мужчины, как всегда, о своем – о физике как науке в Зоне…

В ту первую ночь мы с Вовкой ни секунды не спали, и я еще, помню, ободрала все локти и спину об койку, а в недолгих паузах мы укрывались моим новым, только что купленным на деньги трех моих предыдущих любовников, вместе взятых, шикарным длинным пальто, сбрасывая его потом на черный от грязи пол, так что к утру оно из бордового превратилось в серо-буро-малиновое…

На рассвете Володю вдруг ударил приступ удушья. Впрочем, рассвета мы не видели, так как клуб был без окон, а тяжелую железную дверь Володя запер на какие-то балки и засовы. Пока он корчился, задыхаясь, я думала, что вот она и наступила, расплата за разврат, сейчас он умрет, а я уже никогда не смогу одна открыть дверь, и буду сидеть здесь с трупом, пока нас не найдет его жена… Слушая его задавленный хрип и кашель, я решила, что у него стенокардия, грудная жаба, я металась по подвалу в поисках аптечки, а он слабо махал рукой: не ищи, мол, бесполезно… Минут через пять, показавшихся мне вечностью, он пришел в себя, отдышался и сказал: «От этого лекарств нет, это щитовидка, я в молодости переоблучился, и теперь она меня, как перенервничаю, душит».

Вдруг я услышала, что блондинка заговорила. Кто-то задал ей вопрос, обычный такой вопрос знакомящихся поближе людей, откуда, мол, да зачем в Зону? Блондинка оказалась припятчанкой. И – подействовали ли спиртовые пары, или молчать ей надоело, – она начала рассказывать… Это был первый раз в моей жизни, когда я услышала рассказ человека, лично пережившего чернобыльскую аварию. Потом я выслушаю много подобных рассказов, уйдет острота впечатлений, притупится чудовищная боль; но этот, первый, я никогда не забуду. Она говорила тихим, обыденным голосом, как говорят о чем-то давно пережитом; ей страшно не было, зато страшно стало мне…

– Мы все проснулись от взрыва, вся семья: муж, я и дети. Сколько детей? Двое, мальчишки, одному было три, другому семь. Окна большой комнаты у нас на станцию выходили. Жара стояла, окна распахнуты, мы с мужем пошли посмотреть, что происходит. Над станцией – огонь, и свечение какое-то странное, голубое. Старший сын тоже прибежал, за ним и малой топает… Муж говорит: «Давай уложим быстрее детей от греха подальше!» Это ему сам Господь подсказал, мы ведь тогда и подумать не могли, что авария такая страшная и чем нам такие наблюдения из открытых окон грозят… Наутро я старшего в школу повела и еще, помню, успокоилась: на улице пирожками и овощами торговали, и очередь стояла как ни в чем не бывало, с маленькими детьми. Хотя слух пошел уже, что на станции авария серьезная, официально ничего не объявляли, и люди пока еще не беспокоились. Мы с мужем собирались ехать помогать моим родителям на участке, они как раз в Нахаловке дачку отстроили…

(Что такое Нахаловка, я узнала позже, когда увидела развороченные танковыми гусеницами остатки домишек этого дачного поселка, полностью подлежащего захоронению – слово-то какое! – над ним прошел самый страшный радиоактивный след.)

– Мы выехали из Припяти часов в девять, – продолжала рассказывать припятчанка, – смотрим: на дороге милиция, пожарники, проехала скорая… Нет, думаю, надо все-таки переждать, не торчать в огороде под боком у станции – может, наконец, что-то по радио сообщат, может, узнаем, что же случилось! Подъезжаем к дачке, старики мои на участке. «А мы, – говорят, – все утро смотрим, как станция светится. Красиво!» А над станцией – столб белесого дыма, и видно: как будто не хватает чего у одного блока, неправильный он какой-то, неровный… Я говорю: «Поехали лучше в город, неизвестно ведь, что за авария!» – «Ты что, – отвечают, – сегодня самый посев, картошку успеть надо высадить, а то поздно будет!» Вот и довысаживались. Отец мой умер уже этой весной, а мать совсем больная и ослепла…

К вечеру заговорили об эвакуации. На три дня. Мы собрали небольшую сумку: продукты, детские вещички кое-какие – чего там на три дня собираться? Ни теплых вещей, ни одежды никакой не взяли, чтобы зря не таскать. Днем двадцать седьмого пришли автобусы, я на автобусе поехала, а муж с детьми и со стариками следом на нашей машине. Выезжаем из города, наш автобус встроился в колонну, я смотрю: батюшки, мои-то затерялись где-то сзади, и не видно! Я давай спрашивать, куда нас везут, а никто не знает! Пробиваюсь вперед, к водителю, объясняю, что надо моим сообщить, чтобы мы друг друга не потеряли, – а водитель и сам не в курсе, куда едем… Потом он посовещался по рации и называет мне какое-то село. Ехали мы медленно, я выскочила и побежала по дороге вдоль колонны нашу машину искать: времени было полтретьего примерно, жара, пыль, я была в сарафане и в шлепанцах, так и бегала по дороге, где сейчас все захоранивают…

Наш автобус высадили в селе под Иванковым. Через некоторое время приехали мои, нашли, слава богу. Нас поселили у одной семьи в летней кухне. Проходит день, другой, третий – а о возвращении домой никакой информации. Зато, наконец, передали сообщение Совета министров украинского, перед праздниками: мол, радиационная обстановка на ЧАЭС улучшилась, а в Киеве и вообще все нормально. Мы сидим вшестером в этой кухне, ждем, когда же нас обратно, домой, повезут… И вдруг машина подъезжает, фургон, из него как начали вылезать… мы прямо глазам своим не поверили… люди в комбинезонах, масках, респираторах, экипированные, прямо как космонавты. И аппаратуру дозиметрическую выгружают, а один телекамеру тащит. Увидели нас – опешили: мы лежим на траве в купальниках, загораем, красные, как марсиане. Они вокруг нас траву меряют, а сами потихоньку маски начали стягивать: видно, неловко стало рядом с нами, голыми, в своих скафандрах. А мужик с камерой давай нас снимать: вот, мол, какие припятчане, никакая радиация им не страшна… Это они для Киевского телевидения передачу готовили, показали нас потом: «В тридцати километрах от ЧАЭС отдыхает эвакуированная припятская семья… Припятчане знают, что родина о них позаботилась и они в полной безопасности…» Сейчас это село уже выселили из-за высоких уровней радиации. Но тогда нам военные-дозиметристы ничего не сказали, намекнули только, что на траве не надо валяться, – и уехали. А мы так и остались, хорошо еще, что хозяева наши были щедрые, добрые люди, не попрекали; правда, молоком от своей коровы поили и зеленью с огорода – мол, детям витамины нужны. Это мы потом уже узнали, что самого страшного наелись из таблицы Менделеева… Хотя я им все равно благодарна! Ведь потом, в Киеве, от нас шарахались, как от зачумленных, заразными называли… А теперь и вообще ненавидят нас, потому что эвакуированным отдали новые квартиры в Троещине без очереди, и гадят всячески. Недавно старшего сына во дворе мальчишки побили… били и кричали: «На тебе, припятское рыло, от радиации не сдох, так шоб тебе сдохнуть в новой квартире!»

Не веря своим ушам, я посмотрела на Алика, на Диму. Они не возразили, а виновато опустили глаза, очевидно, чувствуя неловкость за своих земляков-киевлян. Я глотнула неразбавленного спирта: на трезвую голову такое слушать невозможно.

* * *

А в это время четверо Володиных сослуживцев, которыми он так гордился, – цвет группы НИР, мозги «Комплекса», Григорий, Сережа, Володя и Анатолий – лежали в канаве на обочине дороги Киев – Чернобыль. Лежали в перевернутом солдатском «бобике», с сотрясениями мозга, переломами конечностей и ушибами, а по кабине тек разлившийся бензин…

Случилось это так. Андреева с диагнозом «острый аппендицит» увезла из Чернобыля в Киев скорая помощь для срочной операции. Ребята поехали с ним, поддерживать. Причем вернуться им, естественно, надо было в тот же день, чтобы не получить прогул. Убедившись, что операция прошла удачно, они вышли на шоссе голосовать, так как было поздно и никакие автобусы в Зону уже не ходили, поймали попутку – армейский «бобик», и только оказавшись внутри машины, поняли, что шофер вдребезги пьян. «Бобик» тем временем развил бешеную скорость и на одном из лихих поворотов перевернулся, причем, по счастью, шофер выбросил в окно горящий окурок за пару секунд до катастрофы…

Таким образом, от науки в Зоне ничего не осталось. По крайней мере, на некоторое время.

* * *

Блондинка-припятчанка… У нее милые черты лица и очень грустные глаза. Что-то беспомощно-подавленное, тоскливое было в ее облике.

– Младшенький мой заболел, кашлял страшно, – продолжала она рассказ. – Да и мы все охрипли. Пошел слух, что надо лечиться йодом. Мы еще в Припяти слышали, что это йод в таблетках, против поражения щитовидки, там его кому-то раздавали, но до нас не дошло. А в селе, естественно, никаких йодовых таблеток в помине не было, так – анекдот просто! – на соседнем дворе две бабки по пузырьку йода проглотили! Получили ожоги слизистой, а до скорой не дозвониться, еще бы – все местные медсанчасти были мобилизованы на борьбу с радиационными поражениями персонала атомной, но мы-то этого тогда не знали… В общем, еле выжили бабульки…

Наконец, нас оттуда вывезли, и мы больше никогда не видели наших добрых хозяев, знаем только, что их тоже эвакуировали, но намного позже, через несколько месяцев, и теперь я и думать боюсь, как там они, живы ли, – ведь сколько времени они молоко от своей коровы пили и с огорода ели… У нас, у всей семьи, оказалась увеличена щитовидка, радиационное поражение второй степени, а все, что по анализам крови выяснилось, мы и не знаем толком, у врачей, знаете, хитрый какой-то шифр, ничего не поймешь из записей… Еще, говорят, надо на цезий в желудке провериться, да некогда все…

Муж устроился в Киеве на работу, мать, хоть ничего не видит, с детьми, а я все мыкалась там, в этом Киеве, не знала, куда себя деть – все чужое, все не так, как дома, в Припяти… Я так наш город любила! Через несколько месяцев после аварии нам разрешили забрать кое-какие вещи, я приехала – да так и осталась, устроилась уборщицей в ОДиПРО (отдел дозиметрической и противорадиационной обработки), хотя раньше продавщицей работала, техникум торговый закончила… Когда я зашла домой – обмерла: дверь сломана, все ценное унесли, так что и забирать нечего было. Хорошо хоть, машина у нас осталась, а у половины соседей, которые свои машины в Припяти оставили, их угнали… Я вышла из квартиры – и плачу, и плачу, остановиться не могу: восемь лет ведь там прожили, обставлялись, мебель покупали – и ничего не осталось, такое разорение!.. Вышла и больше не возвращалась в квартиру никогда, ведь жить там все равно запрещено. А недавно выхожу с работы и вижу: едет грузовик, а в открытом кузове… мне даже ущипнуть себя захотелось, думала, привиделось: мой сервант! «Стой, – кричу, – стой!!!» Да куда там! Только пылью меня обдал. Заявить в милицию? Заявила я, а толку? Милиция сама и ворует, ведь район обнесен колючей проволокой, въезд туда закрыт, только милиция и может проехать… Бывает, конечно, мародеры пробираются, но редко, а в основном – «официальные лица», у кого спецдопуск…

Прервав рассказ, она потянулась за спиртом. Все молчали. В это время открылась дверь и вошел Миша Дубашинский, радиационный химик, который тоже работал в Вовкином отделе, только в другой лаборатории. Дубашинский, маленький, рыжий, типичный еврей, мне с первой минуты знакомства понравился своим нееврейским оптимизмом и еврейским чувством юмора.

– Привет, неплохо устроились, «Арагви» в Зоне! Хоть бы дверь заперли, а то дождетесь, менты зайдут с проверкой… Что пьем? Чернобыльское игристое? – так он называл спирт пополам с пепси-колой.

Пепси-кола была особым шиком в Зоне, мы ее не достали… А Миша, быстро найдя стакан, плеснул себе спирта, выпил и тихо сказал Володе:

– У меня для тебя новости, и, по-моему, не из тех, что тебе очень понравятся.

Я прислушалась, а Миша продолжал, деликатно еще понизив голос, так как комната была всего одна, выйти некуда:

– Сегодня Григорий получил письмецо… привет из Москвы, так сказать… не догадываешься, о чем речь?

Вовка не догадывался, и Дубашинскому пришлось объяснить, причем чем тише он говорил, тем больше я, естественно, напрягала слух.

– Твоя жена подала на алименты. Григорию письмо передали из отдела кадров, уже распечатанное, естественно; он хотел тебя предупредить, но из-за андреевского аппендицита не успел. Так что готовься по меньшей мере к беседе в парткоме.

«Его жена». Действительно… А я как-то и забыла, что я у него не единственная… жена. Значит, получается, что он приехал в эту гибельную Зону, притащил меня, и компенсацией за риск могли стать хотя бы деньги, но сначала Валенко меня ограбил, а теперь еще Володьку грабит его жена, ведь с Гришиной честностью и с алиментами от его зарплаты останется ровно столько, сколько он раньше зарабатывал в Москве. К тому же неприятности в парткоме гарантированы, они там могут, например, опять натравить на нас милицию, запретить жить вместе… Мысль эта буравчиком впивается мне в мозг, и, пытаясь заглушить отчаяние, я делаю глоток за глотком.

Девяностошестиградусный спирт – штука коварная, он не сразу ударяет в голову. Бодрым шагом дойдя до дома, я взбираюсь на крылечко. Дубашинский стоит внизу, и, чтобы удобней было разговаривать, я присаживаюсь на корточки, стараясь не задеть спиной стенку. Через минуту я понимаю, что встать с корточек уже не смогу никогда.

– Эк тебя достало! Не знаешь, что ли, что спирт догоняет? – улыбается снизу Дубашинский. Улыбка разъезжается по его лицу, вытягивается, расползается… вот уже две улыбки сияют передо мной в тумане, и четыре глаза…

Сообразив, что мне уже не до шуток, добрый человек Миша поднял меня и дотащил до ванной. Когда появился задержавшийся у «академиков» Вовка, я сидела в ванной на полу за запертой дверью и обнимала бледное лицо унитаза: меня неудержимо рвало. Дубашинский ушел. Вовка устроился на кухне – меня поджидать. К тому времени, как я, пошатываясь, выползла из ванной, у него горели глаза: что-то надумал.

– Тебе лучше? Бедная, вот что значит – привычки нет. Ладно, ты посиди, а я… разрублю этот узел! – И Володя устремился в коридор, к телефону, выкрикивая на ходу: – Эту проблему надо решать кардинально! На корню вырубить! Вот сейчас я ей все скажу!..

Я почувствовала недоброе, но что толку? Двигаться, бежать за ним, выяснять, что еще он собирается наворотить, сил не было. Я услышала, как он слегка заплетающимся языком сказал в трубку:

– Привет, я из Чернобыля, из дома… Да, мой дом теперь здесь!.. Слушай, я хотел тебе сказать… нет, лучше я позову кое-кого, ты поговори… – и он яростно замахал мне рукой: подойди, мол, срочно.

Я подползла, больная и обессиленная, он сунул мне трубку… Это была Наталья, его законная жена. О, мой любимый муж, он снова подставил меня, он опять прикрылся мной как щитом! Впрочем, тогда я еще не отдавала себе отчета в этом, не задумывалась о безнравственности его поведения, а бросалась на помощь. Бросалась его спасать, очертя голову… Я объяснилась с Натальей. Оказывается, она не знала, что мой возлюбленный вызвал меня в Зону. Мне-то он говорил, что объявил ей о разрыве и об отъезде со мной. А ей сказал, что уезжает один и будет в Чернобыле, как в самом подходящем для самоанализа месте, в себе разбираться. Иначе говоря, выдал стандартную ложь, которая всегда почему-то кажется чудовищной, когда касается непосредственно тебя. То есть в данном случае Натальи. Поэтому опущу эпитеты и синонимы, которых я от нее наслушалась, то, что я девица легкого поведения, увязавшаяся за женатым мужчиной, было самым мягким из упреков. С полной иллюзией театральности происходящего, усиленной спиртовыми парами, – какой-то нелепый спектакль, где я играю роль, глупую, ну какую дали, – я отвечала предельно вежливо, почти ласково, успокаивала, просила не волноваться, справлялась о здоровье детей.

Наталью можно было понять: она была на десять лет старше меня и осталась с двумя Володиными детьми на руках. Впрочем, меня тоже можно было понять: я без памяти любила мужчину своей жизни. Труднее всего было понять этого мужчину: он тихо сидел на кухне и ждал окончания разговора.

Его стратегическое малодушие принесло желаемый результат: Наталья согласилась на развод.

* * *

Обзор зарубежной прессы я закончила цитатой из научного журнала, предрекавшей до конца столетия как минимум еще одну серьезную аварию на атомной станции.

Валенко дал мне задание переделать обзор в статью для «Литературной газеты».

– Мне тут из «Литературки» заказали статью… Займись!

Зная, что у него полно статей и выступлений, которые пишут наши журналисты, а право подписи и гонорары отдают ему, я поняла, что одновременно с поручением меня проверяют: как, буду выступать или не буду? Я спросила:

– Они хотят получить материал для своей статьи или готовую статью?

В вопросе Валенко почувствовал подвох, но не явный, и на его лице появилось растерянно-озлобленное выражение – у него всегда такое появлялось, когда он не понимал, как выйти из положения, и разговор был ему неприятен.

– Нет, статью заказали мне… И я хотел с тобой посоветоваться: если хочешь, мы можем поставить две фамилии… А может быть, только мою… или… твою… – Он еще мялся некоторое время, потом нашел выход и засиял: – Это мы увидим, как там нужно будет по политическим соображениям!

Потом, подумав еще, он пришел ко мне с компромиссным предложением: эту статью мы отправим в «Литературку» под его именем, но у него есть куча заказов, в частности по советской прессе, и он может отдать их мне на откуп.

Я сказала: нет, зарубежная пресса – это материал, мною выношенный и подготовленный, а поставить свое имя под обзором Дементьева я не имею морального права.

Шеф злобно пыхнул сигаретой:

– Тебе негде работать над статьей? Хорошо, я посажу тебя в кабинете Луконина, но отключу там телефон, чтобы ты не болтала. Кофе? Даже не думай!

– Во-первых, я не болтаю. Во-вторых, это абсолютно те же методы, что и, скажем, запрещение обедать, а о них мы с вами уже говорили. В-третьих, если я говорю, что сделаю дело, значит, я его сделаю, и прошу избавить меня от мелочного контроля.

С ошарашенным смешком Валенко вышел в коридор, и там началось обсуждение моей «наглости и выходок».

Как бы то ни было, телефон в кабинете Луконина не был отключен, кофе я «заказывала» через удивленных таким соседством членов Правительственной комиссии, заглядывавших ко мне время от времени поболтать. А я радостно наполняла газетный вариант цитатами и цифрами. То есть, решив обмануть советскую цензуру, я цитировала статьи зарубежных журналистов, где давались негативные оценки событиям и общей ситуации в Зоне и назывались уровни радиации, – а потом возмущенно опровергала «капиталистическую ложь», надеясь таким изощренным эзоповым способом донести до народа (вернее, людей, умеющих читать между строк) максимум правдивой информации. Я наивно полагала, что из песни – то есть из цитат – слова не выкинут, ведь нельзя же опровергать неизвестно что. Если бы мой хитрый, как я тогда думала, номер прошел, эта статья стала бы первой в советской прессе, из которой можно было узнать хотя бы частицы, крохи правды.

Это было наивно, чтобы не сказать глупо. Я не имела опыта схваток с системой и еще не знала, что не было у меня никаких шансов выйти из них победительницей. Обойти систему было не так просто, как я надеялась. Называть какие бы то ни было, любые цифры было строжайше запрещено. И чтобы, не дай бог, не просочилось в газеты чего-то недозволенного, материалы вычитывались и правились генеральным директором «Комбината», замом председателя Правкомиссии, ее председателем, редакторами газет и инструкторами ЦК…

17.08.1987

Мне позвонила моя лучшая и любимая подруга Федька. Она была актрисой и приехала в Киев сниматься в кино.

Боже, как захотелось ее увидеть, этого человека из другого мира! Хотя было даже страшно, странное такое ощущение: казалось, я в Зоне уже вечность, и за эту вечность я вымоталась и одичала так, что даже не верилось, что где-то существует другая жизнь, чистый воздух, что я могу еще вернуться туда и меня там узнают… А ведь прошло-то всего лишь неполных две недели!.. Я попыталась отпроситься у шефа на один день в счет межвахтового отдыха. «Даже и не мечтай», – отрезал Валенко. Потом вдруг зашел ко мне. На лице его мелькала довольно гнусная улыбочка.

– Старуха, я тут прикинул обстановку и понял, что мне тоже надо в Киев. Так уж и быть, могу тебя подбросить. А завтра вместе вернемся, к обеду.

Мне стало ясно, что за этим предложением кроется еще одно. А шеф продолжал, развеивая последние сомнения:

– Кстати, у меня в Киеве квартира, партия дала в награду за чернобыльские заслуги перед Родиной. А жена сейчас на юге отдыхает. Можешь у меня переночевать.

«Можешь» значит «должна», понять ума хватило… И у меня созрел план.

– Александр Михайлович! Как здорово! Большое спасибо.

Прибежав домой, чтобы переодеться в свою одежду, я быстро позвонила Вовке, обрисовала ситуацию и изложила свой план.

Ближе к вечеру мы с Валенко выехали на отдельской машине с шофером, миновали пожелтевшие поля со знаками «Осторожно, радиация!», и вот – о благословенный миг! – впереди показался КПП. Граница Зоны! Господи милостивый, неужели я вырываюсь отсюда? Неужели наконец пройдусь по «чистой» земле? Вдохну полной грудью? Увижу нормальных людей в городской одежде?..

Я еще не верила этому счастью, как мы проскочили КПП. Без радиационного контроля. Без досмотра. «Наденька, – неожиданно ласково назвав меня по имени, шеф объяснил, – машины отдела, как и Правкомиссии, не проверяют. Спецдопуск!»

Шеф не знал одного: сзади на попутке мчался мой Володька.

Дорога змеилась среди леса, и мое внимание привлекли рыжие прогалины в сосняке. Так как мы были уже вне Зоны, я подумала, что странно это! Но не успела задать шефу вопрос, потому что впереди, на обочине, мы увидели паренька, на руках и шее у которого висели какие-то гирлянды… Грибы! Крепенькие свежие белые, нанизанные на длинные нитки! Валенко приказал остановить машину.

– Вот и наш ужин! Мы ведь заслужили вечер отдыха, а, старуха? – подмигнул он мне.

– Александр Михайлович, разве здесь можно есть грибы? Он их не в Зоне ли собирал?

– Конечно, в Зоне… А если и нет, разницы никакой, они тут везде одинаково радиоактивные… Ну, прибавится у тебя какого-нибудь цезия в организме – зато удовольствие получишь! Ты так или иначе его в Зоне наглотаешься, зато безо всякого удовольствия!..

Он выбрал три нитки и сунул парню три рубля. Несчастный попытался возразить, но шеф небрежно бросил, отъезжая:

– Скажи спасибо, что я вообще заплатил за эту дрянь радиоактивную!

В Киеве Валенко высадил меня на Крещатике, взяв слово, что я приеду часам к девяти ужинать. Я пообещала, но предупредила, что буду с подругой, а она – с «молодым человеком». Поморщившись на «молодого человека», Валенко кивнул: «Ладно, валяйте».

Отдельская «Волга» с мигалкой, взвизгнув колесами и взметнув облачко городской пыли, встроилась в поток машин на широком проспекте и исчезла из виду. Ослепленная множеством цветных огней, оглушенная городским шумом, я стояла посреди Крещатика одна, у меня кружилась голова и было совершенно безумное ощущение: боже милостивый, я забыла, забыла, что такое город, гул голосов и рычание моторов, вся эта суматошная жизнь, такая родная и привычная раньше! У меня, кажется, даже дыхание перехватило и слезы потекли – как будто у зэка, вышедшего на волю после долгих лет заключения! Мимо шли мои соотечественники в цивильной одежде, а я смотрела на них таким диким взглядом, что люди начали оборачиваться, и это слегка привело меня в чувство, я побрела к условленному месту встречи с Володей – скверику возле шикарного кооперативного общественного туалета…

Через пару часов, забрав со съемок Федьку и порядком помотавшись по новому фешенебельному району, где «партия наградила Валенко квартирой» и где все дома были похожи один на другой, мы звонили в дверь.

Из квартиры доносился умопомрачительный запах жареных грибов. Валенко открыл, увидел Володю и остолбенел, а тот еще не отказал себе в удовольствии подбавить жару, уже совсем испортив положение, – вошел и с порога взял шефа за грудки:

– Ну что, думал поприставать к моей жене?!

Следом, радужно улыбаясь и неся выпивку и закуску, вошли мы с Федькой, которая, надо сказать, была очень хороша собой:

– Вот, Александр Михайлович, наш «молодой человек», вы не обращайте на него внимания, он немножко нервный…

Посинев от злости, что его так надули, с ядовитой улыбкой Валенко накрыл стол на нас четверых и подал блюдо, над которым колдовал до нашего появления: белые грибы. Радиоактивные, естественно.

Разложили по тарелкам, и мужчины набросились на грибы с отменным аппетитом. Мы с Федькой некоторое время смотрели на них, как будто выжидали, что они на глазах начнут проявлять признаки радиационного поражения. Потом, хлебнув по паре рюмок роскошной (по сравнению со спиртом) водки, дрожащими в руках вилками отправили в рот по грибочку… Радиоактивные белые оказались отменного вкуса. Правда, сначала они все-таки немного застревали у меня в горле, но ощущение, что я сама, по собственной воле, глотаю отраву, после еще нескольких рюмок прошло, и я, как и Федька, стала есть их уже довольно спокойно.

Валенко постелил нам с Володей в гостиной, и, радостно и шумно занимаясь любовью (на воле и это лучше получается… я тогда еще не понимала, что это естественно, так как мы освобождаемся от стресса), мы слышали, как за стенкой, в своей комнате, грузно ворочался шеф. Утром он поднял нас ни свет ни заря, велел мне ехать с ним в Зону и всю дорогу хранил зловещее молчание. Но у меня от недосыпа и с похмелья болела голова и было все равно… и даже когда миновали КПП и въехали за колючую проволоку, я еще не так сильно, как бывало впоследствии, почувствовала, что снова оказалась на другой планете, чужой и враждебной. Тем более до конца вахты оставалось всего три дня.

19.08.1987

Группа сотрудников ОИиМС, и я в том числе, направляется в Славутич. Это новый город, который строят для работников ЧАЭС и их семей вместо Припяти, в 50 километрах от нее, и наша задача – подготовить материалы в русле пропагандистской кампании, славящей «город XXI века», а также заботу партии об атомщиках.

Мы летим туда на вертолете. К чудовищному клекоту над головой, которого не услышишь в обычной мирной жизни, я уже немного привыкла, но сама на вертолете еще не летала. На вертодроме проверяют пропуска, сверяют с путевкой, и вот, не без трепета, я забираюсь в Ка-26. Эта уникальная летающая конструкция не имеет ничего общего, кроме винта, пожалуй, с хищными военными «ми-восьмыми», которые в основном кружат над Чернобылем, и напоминает скорее велосипед. Размером Ка-26 по крайней мере вдвое меньше Ми-8, а местные шутники называют его аэродинамическим уродом.

Качаясь и заваливаясь на стороны, наш «урод» поднимается в воздух. Разговаривать невозможно, в кабине – невообразимый шум. Я напяливаю наушники и прилипаю к окошку. Внизу разноцветный лес, местами абсолютно рыжие участки. С трудом понимаю, что летим над станцией, кто-то из наших показывает мне знаменитую вентиляционную трубу третьего и четвертого блоков, снимок которой обошел мир… В прошлом году наиболее изобретательные вертолетчики, пролетавшие над ней в ходе ликвидации аварии, подкладывали под себя свинцовые листы… Впрочем, думаю я, может быть, это легенда, судя по тому, что в Зоне ни тогда, ни теперь ничего необходимого достать невозможно, респираторов и то не хватало, какие уж там листы… (Потом я узнала, что листы как раз и правда были.) Я смотрю во все глаза: труба, а рядом серое перекрытие – Саркофаг! Такой непонятный, невзрачный, почти неузнаваемый с вертолета, впрочем, как и вся станция, только невероятный цвет «рыжего леса», полыхающего вокруг нее, впечатляет… Змеится красавица река Припять, слева видно водохранилище, переходящее в Киевское море. «Редкая птица теперь долетит до середины Припяти… живой», – ликвидаторская шутка, парафраз Гоголя…

Вдруг вертолет, накренившись, резко идет вниз. Мы – семеро мужиков и я – переглядываемся с недоумением, испугом. Что-то случилось?! Авария, падаем? Внизу, под нами, не видно ничего, кроме верхушек сосен, никакой площадки для посадки. Внутри у меня холодеет, я ясно представляю, как этот легонький уродец напорется на верхушки, переворачиваясь и срезая сучья винтом, покатится вниз между деревьев и наконец разлетится в щепки. Мелькает в памяти история о разбившемся здесь в прошлом году вертолете; еще мгновение, и я готова кричать от ужаса, – как вдруг прямо под днищем вижу крошечную полянку, на которую метит наша машина. Как только вертолет касается земли, из-за пригибающихся от ветра, поднятого винтом, кустов выскакивает человек с большими сумками и забирается в кабину пилота. Теперь ясно, из-за чего так волновался пилот перед отлетом, так тщательно сверял личности с путевым листом. Желающих лететь было десять человек, но он грудью заслонил дверки своей машины: «Не больше восьми человек, вертолет больше не выдержит!», – и мы были вынуждены двоих наших оставить, то есть как раз на вес неизвестного партизана и его набитых сумок (мародера?).

Вертолет приземлился в поле, являвшемся вертодромом Славутича, я вылезла из кабины – и вдруг всеми чувствами, всем телом, всеми фибрами ощутила: не Зона! Лето! Природа! «Чистое» поле в цветах! Тепло, и чудесное августовское солнышко печет вовсю… Да, тот август был еще для нас месяцем неведения…

Пока микроавтобусом, известным в народе под названием «китайский икарус» (или это только шутник Дядюн его так называл?), мы добирались до центра, переезжая валы и траншеи, я услышала известную в Зоне историю о том, как для строительства «чистого» города по чьей-то преступной оплошности привезли очень «грязные» трубы подземных коммуникаций. К счастью, почти чудом это обстоятельство выплыло наружу, коммуникации раскопали, трубы заменили… Наконец, мы оказались в центре действа, называемого стройкой.

Строительство города Славутича показалось мне тогда довольно бестолковым и поражало неуместной показухой. Видимо, таким образом нам являли великую дружбу великого советского народа, всех его пятнадцати республик. Стройка была поделена на секторы, каждый из которых возводила какая-нибудь республика «с привлечением лучших местных достижений». Республики везли собственное сырье и оборудование (например, «розовый туф из Армении» – можно догадаться, во что обошлась перевозка, зато какая рекламная кампания!); командировали, естественно, собственных строителей – как будто на месте нельзя было найти; вот не знаю, как вышли из положения потом, во время землетрясения в Армении, – отправили обратно их строителей или взамен командировали украинских? Грузинские квартиры с просторными лоджиями соседствовали с коричневыми деревянными эстонскими домиками, слегка напоминавшими бараки, и чудесными пятикомнатными коттеджами с красными черепичными крышами и подземными гаражами на две машины – детищем хмурых литовских рабочих, огрызнувшихся на мой вопрос, что «бесконечные посещения мешают работать». Коттеджи были окружены подобием приусадебных участков, повсюду аккуратно росли сосны. Наш десант осмотрел будущий отдельский корпункт и местный магазин, который, впрочем, мало отличался от чернобыльского, разве что хлеб там продавался, и дружно купил по паре немецких женских колготок, которые, как известно, на Большой земле – дефицит.

Появился начальник строительства Славутича Гусельцев – человек с брежневскими бровями и густым голосом. Он что-то рассказывал, мы стояли по щиколотку в песке, рабочие, по пояс голые и черные от солнца, тоже были все в песке, звучно скрипевшем на зубах, а сзади Гусельцева на сосне, метрах в шести от земли, висел велосипед. Какой шутник додумался его туда повесить?

В ноябре Гусельцев выступал на партийной конференции:

– Полгода идет строительство Славутича, а руководители ПО «Комбинат» так и не нашли времени там появиться, не говоря уже о том, чтобы создать нам условия для работы, решить вопросы снабжения, жилья!..

А еще три года спустя, в четвертую годовщину аварии, какой-то деятель от атомной энергетики выступил по телевидению:

– О Славутиче перестали кричать, перестали славить «город будущего», потому что теперь уже не секрет, что он расположен на «грязном» месте.

Да, через три года строительства, на которое отправляли людей со всех концов страны и на которое выделялись огромные средства, наконец стало известно, что новый город энергетиков Славутич, «абсолютно чистый город XXI века», предназначенный для жизни, реабилитации, восстановления здоровья тех, кто полсуток облучался на Чернобыльской станции, с преступной халатностью расположили на цезиевом пятне с плотностью до 13 кюри на квадратный километр и мощностью доз до 0,12 миллирентгена в час.

Назавтра я сдала Троицкому статью:

В пятидесяти километрах от Чернобыльской АЭС стремительно растет новый город повышенной комфортности, рассчитанный на тридцатитысячное население, – Славутич. В строительстве города участвуют Латвия, Украина, РСФСР, Литва, Эстония, Армения, Грузия, Азербайджан, и каждая республика возводит свой микрорайон, используя национальные особенности архитектуры и внутреннего убранства. Вскоре вырастут в Славутиче Дворец культуры, дом пионеров, детская школа искусств, спортивные комплексы, кинотеатры, предусмотрены здесь и зоны отдыха, и яхт-клуб на берегу Днепра. А в благоустроенных многоквартирных домах и коттеджах поселятся работники ЧАЭС и их семьи, доставлять их на станцию и обратно будет скоростная электричка…

21.08.1987

Армейский «бобик», прикрепленный к одному из действующих членов Правкомиссии, везет по обычному маршруту сотрудницу какого-то киевского НИИ. Вообще-то ей надо только в теплицы, но у нас стало хорошей традицией делать для всех гостей экскурсию-прогулку: ЧАЭС с остановкой перед Саркофагом – «рыжий лес» – Припять с остановкой на центральной площади, перед скульптурой, изображающей Прометея с огнем (тогда все мы почему-то считали, что это Данко с горящим сердцем в вытянутой руке), – и, наконец, теплицы… то есть, пардон, радиобиологическая лаборатория. Впрочем, я знаю об этом только из отдельских отчетов, сопровождать иностранных журналистов мне пока не доверяли. А сегодня, кажется, мне «повезло»: киевская девушка – не тот престиж, не та ответственность, да и лишний раз ехать, похоже, никто не хочет, так что по всему выходит, что я пройду боевое крещение… Я наматываю на голову шелковую косынку – форменной шапочки мне не выдали, а Володя говорил, что волосы лучше прикрывать; и беру круглый бумажный пакет – в нем лежит «лепесток», то есть респиратор. Кто-то объясняет мне, как его надевать, и, стараясь ничего не забыть, я лезу в «бобик»… По улице Кирова мы выруливаем на трассу, некоторое время едем по лесу, пыльная усталая августовская листва, местами уже пожелтевшая, заслоняет солнце, потом лес кончается, и вдруг впереди и немного вверху – раньше на таких возвышенных местах, видных издалека, строили церкви! – возникают белые конструкции, прозрачные в теплом воздухе, и странные сооружения, похожие на громадные перевернутые цветочные горшки… Они плывут впереди, медленно приближаясь, вот уже я вижу четкие, как чертеж, линии вышек, проводов, кранов, и вдруг мое тело сотрясает нервная дрожь, а в ушах как будто начинает звучать контрабас или виолончель – я действительно слышу музыку, мрачную, зловещую, это тема рока… Она завершается каким-то дьявольским шумом, наверное, вступили тамбур-бас и литавры, от чудовищной силы удара я на секунду глохну – и в то же самое мгновение вижу прямо перед собой объект «Укрытие». Саркофаг!

Остановка, выходим из машины. Ослабевшей рукой я пытаюсь натянуть «лепесток». Получается плохо, он сползает то на глаза, то на подбородок, дышать тяжело. В ушах теперь противный звон, музыка закончилась. Киевская девушка вылезает за мной, «лепестка» на ней нет, как и на водителе. Зато в руках у нее фотоаппарат. Мы становимся перед второй очередью: третий и четвертый блоки чернобыльского реактора с общей вентиляционной трубой – позируем, вместе и по отдельности. Респиратор я для этого, конечно, стягиваю, но никак не могу выжать улыбку на окаменевшем лице… Фотосеанс закончен, мы снова карабкаемся в «бобик» и отъезжаем туда, где еще остался «рыжий лес». Там работают солдаты, выкорчевывают сосны, сгребают землю. Заборчиком ограждена сосна-трезубец, памятник войны с фашизмом – на ней немцы в оккупированном Чернобыле вешали партизан. У нас опять начинается фотосеанс. Солдаты работают, поглядывают с нескрываемым любопытством – еще бы, наверное, не каждый день им выдается такое развлечение, – но не прерываются, и все они тоже без респираторов. Тут уж, под их игривыми взглядами, мне становится совсем стыдно за висящую на подбородке бутафорскую марлечку, я перестаю даже и пытаться ее натянуть… Отъезжаем в Припять, мимо станции Янов и халуп Нахаловки. На въезде в город – КПП и ряды колючей проволоки. Город глядит пустыми глазницами темных окон. Везде – колючая проволока, знаки «Осторожно, радиация», «Въезд запрещен». Водитель подвозит нас к какому-то зданию, говорит: загляните. У меня сжимается сердце – от ужаса и почти животной боли: это детский сад, по полу разбросаны игрушки, куклы, детская поломанная, перевернутая мебель, все какое-то грязное, как будто полуистлевшее… кажется мне, как будто обожженное ядерным пожаром (этот образ, конечно, возникает в моем воспаленном мозгу)… Пара фоток на центральной площади, перед местным небоскребом, на котором уже не светятся когда-то неоновые буквы «Готель Полесся», и фигурой «Данко» – эту статую потом довольно быстро убрали, уж больно нелепо выглядел обнаженный герой, несущий в руках огонь, чтобы осветить людям путь в будущее, в обожженном атомом городе; и мы отправляемся, наконец, к научной цели визита – радиобиологической лаборатории. Надо сказать, что эта лаборатория является предметом насмешек в Зоне – или, по крайней мере, в Володином кругу: «Бред, театр абсурда – в центре зараженной территории, недалеко от Саркофага, ходит дед с бородой (это про ее начальника Артемова) и выращивает цветочки!» Деда с бородой, известного своей непомерной спесью, на месте нет, нас принимает его сын, статный двадцатитрехлетний голубоглазый красавец Андрей, работающий тут ведущим инженером.

Лаборатория действительно представляет собой ряды культур и рассад: здесь и цветы, и огурцы, и помидоры, и всякая другая растительность. Андрей проводит нас по рядам, демонстрирует плоды: «Вот, смотрите, огурцы все нормальные, гигантских не уродилось, а в помидорах цезий-137 в пределах временной нормы». В подтверждение своих слов Андрей срывает для нас и для себя по помидору: «Я их каждый день ем, вкусно!» Я с отвращением, старательно скрываемым, правда, откусываю… помидор как помидор! Наверное, не вреднее, чем радиоактивные грибочки… Вдруг ловлю себя на мысли: а какая уже разница, им всем наплевать, им по барабану, а я что, хуже? – и доедаю экспериментальный деликатес и, совсем уже обнаглев, как-то бездумно развязываю тесемки бесполезного респиратора, бросаю его в подвернувшийся мусорный контейнер. Я продолжаю экскурсию в состоянии полного автоматизма: все-таки здесь пострашнее, чем «у нас в Чернобыле», и организм, по своим законам сопротивления, опять нашел выход! По барабану! Не думать!.. И все же, – вкрадывается подленькая мысль, – поскорей бы уехать отсюда, подальше от Припяти, этого города ядерного безумия, подальше от серого развала реактора…

Наконец, погрузившись в наш «бобик», мы стартуем в Чернобыль, и вдруг – о боже! – я чувствую невероятное облегчение, Чернобыль представляется мне теперь, хоть и временным, но – исходом, спасением!..

* * *

День выдачи зарплаты совпал с днем моего отъезда, это было приятно. Только бы успеть получить ее, эту зарплату. С утра я уже честно стояла в очереди в длинном строении барачного типа, в котором находилась касса, и слушала ликвидаторские байки ждущих в душном коридоре людей. Люди, правда, были непростые, спецаппарат «Комбината», потому и разговоры у них специфические. Например, сколько уже стоил государству Чернобыль.

Авария, Саркофаг, эвакуация – четыре миллиарда рублей. Сельскохозяйственный ущерб, сокращение производств и прочее – еще четыре миллиарда.

А сколько еще будет стоить? Продолжение работ в Зоне – дезактивация, запуск третьего реактора – судя по тому, как тут все делается, времени и средств уйдет немерено… В основном томящиеся в ожидании сходились на том, что «за любой мелочью будешь неделю ходить, а когда добьешься, чтобы дали, то дадут не то, чего хотел». То есть, если продолжать ЛПА сегодняшними темпами, не закроется «кормушка», на их долю хватит… Вот только бы касса побыстрей открылась…

Наконец, в крошечном низком окошечке послышались звуки, свидетельствовавшие о том, что там появились признаки жизни. В общей сложности я прождала не больше полутора часов, вот удача! Я сунула крашеной блондинке, которая угадывалась за окошком, свой пропуск, и… мне выдали 260 рублей. Чуть не задохнувшись от изумления по поводу неожиданно свалившегося на меня богатства, сжимая в руках сумочку, я вышла на улицу, пересчитала еще раз. Все верно! А в моей газете оклад был у меня – 140. Выходит, даже горничной и без премии – все равно выгодно! Однако как же получилось, даже с чернобыльским двойным коэффициентом, из 80 рублей 260?..

Впрочем, какая разница! Главное, я уезжаю. Да еще с деньгами. Я помчалась домой, собирать сумку, ждать Вовку – его вахта тоже кончилась, все получилось как нельзя лучше, мы едем в Москву, вместе!

Вовки не было. Время шло, а его не было! В ужасе от предположения, что мы не успеем уехать сегодня, я стала звонить ему на работу. Но его не было и там, и я с трудом добилась какой-то более-менее вразумительной информации, мне сказали: уехал на объект, будет не раньше трех. Времени было около одиннадцати…

До трех у меня скипели мозги. Я сидела на сумках и не понимала, что могло его задержать на день дольше положенного по вахте. Как он может не думать, что я его жду. Почему он отрывает целые драгоценные сутки от моих всего-то восьми дней отдыха.

В полчетвертого он наконец-то появился на работе и поведал мне то, от чего у меня волосы зашевелились на голове. Володя лазил в Саркофаг.

– Боже! Зачем? – почти беззвучно выдохнула я. Помертвевшие губы не слушались.

– Знаешь, очень хотелось посмотреть! Это что-то потрясающее, вот бы и тебе туда спуститься!..

Конечно, мы не уехали – он просидел на работе допоздна, и мы уже не имели никаких шансов успеть на московский поезд. Конечно, мы поругались. Ночью я опять рыдала, даже завтрашний (точный!) отъезд не спас. Я кричала: зачем, ведь у нас еще нет детей?! – кричала наяву и во сне, вскакивая в холодном поту от кошмаров, видела себя с беспомощно раскинутыми ногами, привязанными к креслу…

Боль была ужасна. Как будто живьем вырезают внутренности. Я шла на аборт по блату, в больницу, где его делали «с уколом», но не знала, что спирт сводит действие обезболивающего на нет… Накануне вечером Володя во всем признался моей маме, а потом, запершись в моей комнате, мы с ним напились для снятия стресса. Так как антиалкогольная кампания Горбачева, споившая страну, была в разгаре и достать выпивку было трудно – не невозможно, как два года и год назад, но трудно, – Вовка прихватил с работы пол-литровую бутылочку технического спирта. Правда, тогда еще я его разбавляла… Мы уснули часа в три, изрядно накачавшись, а в восемь меня уже ждали в абортарии.

И вот, извиваясь, отбиваясь руками, пытаясь достать до орудий пытки, оттолкнуть их, я кричала, сажая связки: «Бо-о-льно!!! Мне бо-льно!!!», а мне всё продолжали выворачивать внутренности, целую вечность, потом схватили за руки, связали, и тут подоспел кто-то с маской общего наркоза…

Когда я очнулась в палате, где ждали своей очереди еще одиннадцать девиц, лица их были белы как мел. Всего желающих сегодня расстаться с эмбрионом было человек двадцать, и повезло тем, что прошли до меня и не слышали моих криков… Впрочем, я довольно быстро пришла в себя. В тот момент, когда мы с остальными послеоперационными девушками пили какао в столовой, в больничный коридор влетел Володя, серый, как его костюм, увидел меня, сидящую за столом, с размаху плюхнулся в кресло и стал хватать воздух побелевшими губами. Мы повставали со своих мест и насколько могли быстро понесли ему – кто воды, кто салфетку, кто-то даже нашатыря успел у сестры попросить… Мой Володя переволновался.

Назавтра нужно было меня забирать. За всеми уже приехали мужья или родители, я осталась одна невостребованная. Из палаты меня выставили. К тому времени, как приехал Володя, я уже четыре часа сидела в вестибюле на жестком стульчике и рыдала. Можно было, конечно, плюнуть, взять такси и уехать домой, но я ведь ждала любимого! Ждала с минуты на минуту…

Он объяснил, что вынужден был остаться с детьми в ответ на обвинения жены, что он «из-за своей прошмандовки» совсем их забросил. Что ж, дети – это святое… Я не могла не простить его. Уже той же ночью, наверное, опровергая все медицинские постулаты, мы опять занимались любовью.

И зачем я его сделала, этот аборт?! Тогда весной, по крайней мере, можно было почти с уверенностью утверждать, что ребенок будет нормальный. А теперь?!

* * *

Двадцать третьего августа мы таки уехали. Правда, перед началом учебного года все поезда были забиты, не очень-то помогали даже чернобыльские пропуска. Помыкавшись и поругавшись с начальником вокзала, размахивая моим «ВСЮДУ», я все же купила два билета в плацкартный вагон. В нем ехали солдаты, пахло портянками, козлом, ну и тем, чем всегда воняет: сортиром, куревом… Только выйдя следующим утром на московский перрон, я почувствовала счастье избавления.

Вечером мы до чертиков напились шампанским в кафе «Крымское», том самом, где познакомились, благо родители деликатно уехали на дачу и в квартиру можно было вернуться «на рогах». Чернобыль имел для меня один благотворный эффект: родители смирились с присутствием Володи в моей жизни и, в частности, в нашей квартире… Следующим вечером мы опять напились в «Крымском». Вовка поил ползала, собирал вокруг себя толпу алкашей и официантов и кричал: «Класс! Там у нас класс!» На третий вечер мне уже стало казаться, что я чего-то не понимаю. Наверное, там и правда – класс?..

В пьяном угаре, любви и похмелье прошли шесть дней. На седьмой я вдруг осознала, что завтра ехать обратно, в эту «классную Зону», – и задохнулась от ужаса, слез, температуры, в общем, от того, что называется неприятным словом «истерика». Моя истерика была ужасной… но ничего уже не могла изменить. Деньги наши были пропиты. Володя ехал. Моя трудовая книжка лежала в «Комбинате». Выбора у меня не было.

Я пошла в ближнюю церковь. Вглядываясь в темные прекрасные лики, я молилась, как умела. О Господи, спаси и помилуй рабу Твою грешную… О Господи, что же ждет меня там?..