В Москве была среда. В Москве было лето, солнце, родители, дед с бабкой, друзья, наконец.
В Москве не было Володи.
И не было радиации…
Впрочем, я ведь уже все решила. И меня там ждут.
Родители, конечно, в ужасе. Бабушка плачет навзрыд, у нее плохо с сердцем. Бабушку очень жалко, она ни при чем в моей истории чернобыльской любви.
Я решила, решила…
Увольняюсь из своей редакции. Увольняюсь насовсем, бесповоротно – обратно они меня не возьмут, на мое место сразу же нашлись желающие. Все спрашивают, где я собралась работать, я опять немею, твердо решив молчать: эти бурные всплески эмоций – изумления, сожаления обо мне, ужаса – переносить невозможно.
Где-то на бюрократических этажах с моими документами происходит обычная заминка. Я понимаю, что их, скорее всего, не подготовят до конца рабочей недели и придется ждать понедельника. Я не могу себе этого позволить, три лишних дня – это слишком долго! И тогда я, как электропилой, начинаю резать их словом «Чернобыль». У женщин в отделе кадров и бухгалтерии вытягиваются лица, и документы они оформляют немедленно, а зам главного, присутствовавший случайно, долго жмет мне руку и благодарит за мужество.
Дома отец и дед проводят со мной беседу о воздействии радиации на организм, из которой мне запоминаются два тезиса: «Ведь кроме гамма-излучения есть еще так называемые горячие частицы, альфа, они там могут быть повсюду, и если вдохнешь или проглотишь такую частицу – вокруг нее в легких или в желудке вырастает злокачественная опухоль…» и «Последствия радиации могут, например, проявиться только в третьем поколении, на твоих внуках…». От мысли о больных внуках (с двумя головами, что ли?) начинает неприятно сосать под ложечкой.
Вокруг меня и надо мной причитают женщины нашей семьи. Сцены – точно как во время проводов в Сибирь декабристских жен. Собираюсь надолго, плотно набиваю чемодан, бегу в аптеку за лекарствами – кто знает, где там лекарства доставать? Аптека – единственный советский магазин, где можно купить почти все, что ищешь, и от этого настроение улучшается.
Ладно, пусть это только «гамма», но все-таки уровень радиации в Чернобыле всего в сто раз выше, чем в Москве. Для публики эти данные закрыты, но Володя под строжайшим секретом сообщил мне величины гамма-фона: в среднем 0,9 миллирентгена в час против 0,01 московских. А поля, в которых погибали люди в прошлом году, достигали десятка тысяч рентген в час… Следовательно, не так уж там теперь и опасно…
И вот снова – темный грязный вечерний Киевский вокзал… а наутро – Днепр: красота, гармония, успокоение… И штаб Минатомэнерго. Сегодня меня никто не встречает, и я трясусь в жестком и неудобном спецавтобусе вместе с другими ликвидаторами.
Рядом сидит женщина средних лет с удивительно милым лицом.
– Вы из Киева, да? – нарушаю я молчание.
– Да. А вы – из Москвы, я по акценту поняла. Вообще-то я тоже москвичка. Бывшая… – добавляет со вздохом.
За два часа дороги она успевает рассказать мне всю свою жизнь. Родилась в России, была замужем в Москве, очень любила мужа, но тот изменил ей, она узнала и не смогла простить. Развелась и уехала куда глаза глядят… В Киев.
– Встретила здесь моего нынешнего супруга, нашему сыну уже восемнадцать… Знаете, а я все никак не могу забыть своего первого мужа и понимаю теперь, что только его и любила всю жизнь. Я ведь летала тогда, мне все удавалось, жить было интересно! С тех пор двадцать три года прошло, а я ни разу не чувствовала ничего похожего…
У меня замерло сердце: господи, как страшно потерять любовь! И какое счастье, что я решила – и еду к моему Володе!
– А в Чернобыль-то почему? – интересуюсь осторожно.
– Да боже мой, надоела мне та жизнь! Я вступила в партию и начала было работать в парткоме. Сначала вроде бы понравилось, все-таки общение с людьми, я это люблю, а при моей инженерной специальности не очень-то можно было с людьми встречаться… А теперь как прочитала то, что о партии открывается, – ужас, ужас! – поняла, что не могу больше для нее работать, нет, не могу!.. Сын уже взрослый, от мужа устала, быт заел, безденежье… Вот и решила начать новую жизнь. А Чернобыль для этого самое подходящее место.
Алла Максимовна мне необыкновенно симпатична. Помолчав минуту, она говорит со вздохом:
– Да, Чернобыль – это, может быть, выход. Только там тоже все ой как непросто… Впрочем, вы сами увидите.
Коньяк я на сей раз не везу и пропуск есть, так что бояться нечего. На КПП я спокойно жду, пока менты закончат рыться в моем чемодане. Потом на внутреннем, «зонном» автобусе мы въезжаем в самый центр Чернобыля, к столовой СТО.
Володя ждет, я вижу его в окошко.
– Алла Максимовна, познакомьтесь, это мой муж! – Я чувствую, как подпрыгивает мое сердце и замирает сладостно на последнем слове…
Нам в разные стороны, и мы прощаемся, договорившись, что я позвоню, так как у Аллы Максимовны есть рабочий телефон…
– Володенька, осторожно, у меня очень тяжелый чемодан.
– Ничего, своя ноша не тянет, – говорит Вовка (с присущей ему банальностью, принимаемой мною тогда за простоту и цельность натуры). Я счастлива.
В этот раз мы поселились в общежитии на улице Кирова, 36, у Володиного приятеля, с которым он работал еще в Москве. Приятель и два его соседа уехали на межвахтовый отдых, и их комната оказалась свободной на восемь дней. Дом был похож на тот, где мы жили в первый мой приезд: большой, в восемь этажей, панельный, грязно-белого цвета; и комната похожа, только поменьше, метров четырнадцать. Разница была в том, что здесь в четырехкомнатной квартире с крошечным коридором проживало примерно двенадцать человек – по два-три в каждой комнате и один на кухне.
Вода, слава богу, здесь есть; наскоро умывшись с дороги, я бегу в здание Правительственной комиссии сообщить своему будущему шефу, что приехала, и максимально быстро, как и обещала; я горда, что, несмотря на трудности, сдержала слово. Как только Валенко видит мою трудовую книжку, его физиономия расплывается:
– Молодец, старуха! А мы уже тут все ждем, когда приедет новая суперзвезда журналистики! Значит, взяла своих редакторов за хобот? – извергает он вдруг.
Я столбенею: вот это лексика! Вот это фамильярность! Не веря своим ушам, растерянно лепечу, что готова немедленно оформиться на работу, как договаривались…
– Значит, так. Пиши! – Валенко дает мне лист бумаги. – «Прошу принять меня на работу в должности уборщицы с окладом восемьдесят пять…» Нет, погоди, сейчас я проверю, какой тут у нас самый маленький, восемьдесят пять или восемьдесят… Ага! «…с окладом восемьдесят рублей в месяц».
Мне показалось, что четвертый реактор взорвался у меня внутри. Я некоторое время ловила ртом воздух, наконец дар речи ко мне вернулся:
– Как же так?! Простите, Александр Михайлович, но я ничего не понимаю! Ведь мы договорились, что вы берете меня горничной и на полторы ставки, а вы говорите – уборщицей и с наименьшим окладом?!
– Извини, старуха, ничем не могу помочь. Я, когда мы разговаривали, думал, что у меня есть еще ставки, а потом заглянул в штатное расписание, а там – всего одно место уборщицы! Понимаешь? Так что это все, что я могу тебе предложить.
Вот это номер! Что же мне теперь делать?! Ведь я уже уволилась из редакции!..
Но даже если пути назад у меня нет, я не могу согласиться на такое издевательство! Ладно бы он только собирался уменьшить вдвое обещанный мне оклад – это еще можно стерпеть, в конце концов, я не за деньгами сюда ехала; но – уборщица?! Это слово меня добило. Битва с самолюбием, которая происходила во мне всю прошедшую неделю, практически не увенчалась успехом – а ведь требовалось примирить его со словом «горничная»: оно, уговаривала я себя, может, по крайней мере этимологически, вызвать ассоциацию с милой барышней из давних времен, в кружевном переднике… А теперь – нате вам! – уборщица, это исчадье советской действительности, эта гегемонша в халате неопределенного цвета и с грязной тряпкой в руках… Нет, слово «уборщица» в трудовой – это выше моих сил, это невозможно…
– Нет, уборщицей – это невозможно. Я не согласна.
– Да какая тебе разница! Я ведь все равно не собираюсь заставлять тебя полы мыть. А такая запись в трудовой – это, я тебе скажу, даже почетно. Первая запись у тебя – «корреспондент», а после – «уборщица», звучит, а? – Валенко громко захохотал. Потом, видя, что мне вовсе не смешно, перешел на доверительный тон: – А у меня, я тебе скажу, знаешь, какая запись в трудовой есть? «Ночная няня»! В детском саду работал. И ничего, не стыжусь, наоборот, всем показываю: смотрите, вот, я тоже вышел из пролетариата! Здорово помогает для партийного роста!
Но его партийная карьера меня мало интересовала. Я могла только повторить, что на уборщицу не соглашусь. На лице Валенко появилось неприятное, злобное выражение.
– Ну что ж… Очень жаль. В таком случае у меня нет для тебя места.
– Хорошо, я вернусь домой, в Москву.
Увидев, что я не шучу, что я действительно собираюсь уходить, Валенко вдруг как-то натянуто хихикнул и махнул рукой:
– А, ладно! Твоя взяла. Пиши заявление на «горничную».
Теперь мне предстоит пройти беседу в отделе кадров, одолеть медкомиссию, сдать экзамен по технике радиационной безопасности и оформить еще массу мелких бумажек. Это надо сделать за сегодня и завтра: во-первых, в любом случае не стоит продлевать до бесконечности пребывание в Зоне, а во-вторых, тогда с послезавтрашнего дня Валенко начнет отмечать мою вахту, и она совпадет с Володиной, так что мы сможем вместе уехать на межвахтовый отдых.
Со своим заявлением и размашистой резолюцией шефа на нем я побежала в отдел кадров через весь город. Зашла в большую комнату, середина ее была пустая, а вдоль стен стояли обшарпанные столы, и за ними, лицом к центру, сидели инспектора, так что вошедший попадал под перекрестный огонь взглядов.
Когда я заполнила первую, самую мерзкую форму советской анкеты для закрытых и секретных служб, со всем набором унизительных вопросов о родственниках за границей и судимостях близких и далеких, и подошла к одному из столов, две женщины, сидевшие за ним, многозначительно переглянулись. Потом с видом прокуроров начали допрос. Я отвечала на их вопросы – и не могла отделаться от мысли, что они не верят ни одному моему слову. Через несколько минут эта мысль стала мучительной, почти невыносимой, она перешла в ощущение вины, я уже точно знала, что виновна, только еще не догадывалась в чем. Зато они это знали… И все-таки придраться им было решительно не к чему. Допрос подходил к концу, и я уже хотела вздохнуть с облегчением, как вдруг та, чьи интонации были особенно неприятными, прочла в анкете, что я военнообязанная.
– Где военный билет?
(Так. Вот я и попалась.)
– Ой, простите, я оставила его дома. В следующий раз обязательно привезу!
(Так. Вот ты и попалась!)
– Никакого следующего раза. Без него не оформим. До свидания. Привезете – приходите.
Черт меня дернул честно заполнить анкету! «Забудь» я вообще эту графу, они бы никогда и не узнали ничего… Я начинаю униженно просить их. Самое обидное, что я очень хорошо знаю, что это – чистое издевательство, причины которого мне совершенно непонятны. Но в данной ситуации я ничего не могу поделать, только просить не заставлять меня сидеть в зараженной зоне лишнюю неделю, а то и больше, ожидая, пока из Москвы дойдет бандероль с военным билетом. Инспектриса разговаривает со мной грубо, кричит:
– Нет, я сказала! И не просите! Освободите место!
Я чувствую, что сейчас зарыдаю. Вторая женщина смотрит на меня с интересом, молча.
– Марь Иванна, да ладно, пусть она нам потом этот билет привезет, – наконец говорит она, заметив в моих глазах слезы.
Неожиданно Марь Иванна уступает, и мне дают направление на медкомиссию.
Выскочив на улицу, я присаживаюсь на штабель досок во дворе и нервно закуриваю. Проходящий мимо человек в спецодежде говорит спокойно:
– Не сидите здесь, доски грязные.
Я встаю, оглядываю свою светлую юбку, провожу пальцами по доскам. Никакой грязи, все чисто. Странно! Я сажусь обратно и вдруг подскакиваю, как ужаленная: «грязные» – ведь это в Зоне означает «зараженные»!..
Вечером мы с Володей идем в гости к его начальнику, куратору группы НИР, заместителю директора СП «Комплекс» Юлию Борисовичу Андрееву. Вовка уже много про него рассказывал, он его очень полюбил за ум и умение руководить; Андреев здесь герой, был на ликвидации последствий аварии с первых дней, чистил крышу машзала третьего блока от кусков графита и топливных сборок; а еще – он женился недавно, кажется, в третий раз, и жена его младше лет на пятнадцать, что вызывает у Вовки родственные чувства.
Открывает дверь Рита, жена, очень худая шатенка с нездоровым цветом лица. На вид ей лет сорок пять. Квартира однокомнатная, но по здешним меркам вполне шикарная: большая мягкая софа, стол, этажерка. Мы садимся на разболтанные, но мягкие стулья (в комнате, где мы живем, фанерные убожества на железных ножках). Андрееву на вид около пятидесяти, короткие курчавые волосы, открытое лицо, умные живые глаза. Как только он открывает рот, чтобы начать разговор, раздается телефонный звонок.
– Это уж как всегда, – роняет Андреев, потом что-то объясняет в трубку. Его не понимают. – Послушайте, ведь это очень просто, – говорит он устало. – Представьте себе, что на столе с тремя ножками стоит одноногий слон. Какой вес можно положить на спину этому слону, чтобы стол… – Я не разобрала конец задачи, Андреев, не глядя в нашу сторону, завершил беседу. Потом повернулся к нам: – Вы помните, как у Эжена Ионеску, этого французского драматурга румынского происхождения: «Ответственный врач должен умереть с больным, если они не могут вместе выздороветь»?..
Честно говоря, я помнила что-то про Ионеску. Вовка, конечно, не помнил ни «про», ни «как» и вообще подумал, наверное, что речь идет о соседе по этажу.
Эрудиция и вальяжность у этого подполковника Советской армии в запасе, однако, удивительные! В Вовкиной интерпретации биография Андреева выглядела так: он с мая 86-го отвечал за дезактивацию армией ближней зоны реактора и крыши машзала третьего блока, где были самые страшные уровни радиации. Там не могли работать даже роботы – они «сходили с ума», отказывала электроника; поэтому туда направили военных – они и отказаться не имели права, и сойти с ума не могли: по уставу не полагалось. А потом Андреев чего-то там не поделил с армейским начальством, плюнул и уволился в запас. А они в отместку не дали ему звезду Героя Соцтруда за ЛПА…
Саму аварию и первые пару месяцев после нее здесь называют «война». Кажется, у Андреева с «войны» серьезные проблемы со здоровьем: много «хватанул».
– Наденька, вы не волнуйтесь, здесь не страшно, – говорит он, вставая, и я замечаю, что он с трудом передвигает ноги. – И очень просто все: например, самая эффективная радиационная защита – ходить там, где все ходят, и мыть руки почаще… Ну, яблоки, конечно, и всякую там малину лучше не есть немытыми…
Хм… «немытыми»… Я-то была уверена, что есть все это запрещено вообще. Я слегка удивлена правилами радиационной безопасности в его изложении, но слушаю с удовольствием: Андреев мне интересен. Он же говорит с удовольствием: нашел благодарного слушателя. Вовка, кажется, тоже доволен, что мы с его шефом нашли общий язык. Единственный человек в этой компании, который почему-то не рад, – это Рита. Весь вечер она мрачно и подозрительно смотрит на меня. Разговора у нас с ней не получается, она почти все время молчит.
Прощаясь, Юлий Борисович приглашает в случае необходимости обращаться к нему в любое время.
Очень хочется есть – в домах здесь не угощают, держать продукты и готовить формально запрещено, а фактически – неудобно, так как нет ни времени, ни кухонь и плит, ни холодильников, ни продуктов в магазинах. «Кормоцех» как раз через дорогу, и мы направляемся туда ужинать. Издалека видно, что у входа – толпа, что бы это могло означать?
Это означало всего-навсего, что ужина сегодня не будет. Столовую закрыли на час раньше, и те люди, что не бежали сломя голову есть, как только она открывалась в шесть вечера, а, к примеру, имели привычку работать допоздна, остались до завтра голодными. Картина была прелюбопытная. Около восьми магазины, где можно было бы купить хотя бы банку консервов, уже закрыты, как и стеклянные двери СТО. А перед этими девственно закрытыми дверьми стоят человек сто в защитных костюмах, в грязных робах, и с недоумением и растерянностью вглядываются в стекла… Минут через десять двери, наконец, открылись, и вышла женщина в белом халате.
– Не стойте, говорю вам! – закричала она. – Сказала же: все, ждать бесполезно, кухня не работает, нет воды!
По толпе покатился глухой недовольный ропот.
– Так что ж, завтра можно и на работу не выходить тогда, что ли? – выкрикнул кто-то.
– Это ваше дело, нас не касается! – заорала в ответ тетка и исчезла за стеклянными дверьми.
Постояли еще минут десять. Опять появилась тетка. Кто-то сообразительный закричал:
– Дали бы тогда хоть сухой паек! А то что же, спать-то голодными ложиться?
– Да не будет вам ничего, я сказала! – Эта тетка орала так хамски, что я на месте голодных ликвидаторов ее давно бы убила.
Мы пошли домой. Потом выяснилось, что еще минут через двадцать работники столовой вынесли-таки народу подносы с хлебом.
Дома, то есть в грязной перенаселенной квартире, в нашей комнате, от обеда оставались две пачки сметаны. Мы вскипятили воду, что было строжайше запрещено, кипятильником и сели пить чай, голодные и потрясенные. Я никак не могла понять, как же можно не кормить людей, которые весь день работали на ликвидации последствий чернобыльской аварии – здесь, в этой ужасной Зоне, где полноценное питание является одним из необходимых компонентов радиационной защиты организма?!
И все-таки главное – что мы вместе. Вот сидим тут вдвоем – и счастливы, несмотря ни на что…
Резкий стук в дверь. Он вызвал вдруг неприятное чувство, впрочем, оправданное: гостей мы не ждем, никто из своих к нам прийти не должен.
– Кто?
– Откройте, это проверка!
Мы с Вовкой переглянулись и без слов поняли друг друга. Мне лучше исчезнуть: во-первых, комната не наша, во-вторых, мы не расписаны, следовательно, жить вместе не имеем права. Нас выручил крошечный балкончик – я выскочила на него и прижалась к стенке сбоку от застекленной двери. Вовка спрятал кипятильник и открыл; впрочем, дверь мы не закрывали, просто в ней была выломана ручка, а замок захлопывался, поэтому приходилось оттягивать «собачку» клещами.
– Почему у вас заперта дверь?! – донесся из комнаты грозный женский голос.
Я перестала дышать – хотя одновременно сделала вид, что просто дышу воздухом… Вовка начал объяснять, что дверь не закрывается…
– Но вы же знаете правила: в общежитии запирать дверь нельзя! – продолжал обвинение голос.
По всей вероятности, что-либо объяснять человеческим языком было бесполезно.
– Кто здесь живет?
Вовка назвал фамилии троих постоянных обитателей комнаты. Женщина, представившаяся, наконец, комендантом общежития, что-то сверила со своими бумагами, сказала коротко:
– Хорошо. До свидания, – и вышла.
Я наконец выдыхаю. И только на цыпочках захожу в комнату, как стук раздается опять. Я снова выскакиваю на балкон. Вовка опять открывает дверь клещами.
– Я тут, знаете ли, забыла у вас простыни посчитать, – слышу я голос. Он приближается. – Ага, раз – простыня, два – простыня… А это еще кто?! – отодвинув Володю плечом, комендант общежития возникает на пороге балкона.
Мне ничего не остается, как покинуть мое жалкое укрытие. В открытой двери мелькают и тут же скрываются любопытные рожи соседей, и я успеваю заметить их довольные выражения.
Так. Все ясно. Подсчет простыней был всего лишь маневром, позволившим комендантше снова войти, пересечь комнату и заглянуть на балкон. А вернулась она потому, что за дверью кто-то из соседей шепнул ей, что в этой комнате находится девушка. Стукнул. Соседи с нами, как и в прошлый раз, не здоровались, хмуро проходили мимо; зато теперь они радовались за дверью в предвкушении скандала.
Но, боже, как не хотелось скандалить! Мы так устали, мы так надеялись отдохнуть, наконец, спокойно провести вечер после нескольких дней разлуки, после этого сумасшедшего дня… Мы вежливо пытаемся объяснить ситуацию. Женщина ничего не хочет слушать, кричит:
– Какое право вы имели поселиться здесь?! Да я сейчас милицию вызову! Немедленно собирайте вещи и уходите!
Наконец, после долгих уговоров, наших униженных оправданий, ее громких выкриков комендант общежития отрезает:
– Ладно, на одну ночь я вам, так и быть, разрешу остаться, но чтобы с завтрашнего дня вас здесь не было.
За дверью – полное удовлетворение…
Какие же здесь ублюдские односпальные железные кровати с пружинами! Скрипят под нами, кажется, на весь Чернобыль…
Утром меня затошнило. Володя провожал меня в поликлинику на медкомиссию, и всю дорогу я думала, с чего меня тошнит, и в конце концов у ворот с «кирпичом» решила, что я беременна.
Вот только этого мне и не хватало…
Первое, что мне предстояло, – сдать общий анализ крови в «лаборатории», которая оказалась фанерным бараком с облупившейся серой краской на стенках. Я отстояла очередь.
– Очень вас прошу, – сказала я лаборантке театральным шепотом, так как в комнатушку набилось много народа, – проверьте тщательнее, а то у меня что-то подозрения возникли… сами понимаете какие…
Мужик с вытянутым на соседнем столе пальцем прислушался. Лаборантка хмуро кивнула и с остервенением ткнула иглой в мой палец.
Потом я отправилась в поликлинику к хирургу. Суровая пожилая женщина мельком взглянула на меня сквозь очки и закричала:
– Вы что, с ума сошли?! Зачем вы сюда приехали? Вам сколько лет? Двадцать три? Что вам здесь надо?! Вы понимаете, что никто не может предсказать последствий? Ни для вас, ни для ваших детей? Вы ведь женщина, будущая мать! Кто вас сюда звал?! Муж? Покажите мне этого мужа, я ему все выскажу! Ах, он физик? Так я вам скажу: авантюрист он безответственный, а не физик! Вы что, хотите с ним уродов рожать?!
Упоминание о детях было как нельзя более «кстати». У меня аж дыхание перехватило, и затошнило еще сильнее. Ущипнув себя за руку и стиснув зубы, чтобы не заорать в ответ на ее грубости, я вымучила из себя нечто вежливое, просительное, униженное… Повозмущавшись еще немного, она написала в моей карте: «годен».
Следующим номером шел гинеколог. Я набрала побольше воздуха, толкнула дверь – и началось:
– Вы что, с ума сошли?!
Я обходила кабинет за кабинетом и везде слышала одно и то же, только лишь с разной интонацией (среди докторов неожиданно попадались вежливые люди): и про двадцать три года, и про детей-уродов… Пожалуй, это было ужасно.
В дерматологическом кабинете проверяли на сифилис – визуально, методом осмотра, то есть… И опять – про уродов… Это невыносимо, наконец!
Последним в списке стоял невропатолог. К тому моменту, когда я вошла к нему, у меня дрожали руки и губы, в носу стояли слезы и дергался глаз. Как только невропатолог, на удивление милый дедушка, поднес к моему носу молоточек, я закатилась от хохота. Некоторое время я неудержимо хохотала, взвизгивая и всхлипывая, потом из глаз брызнули слезы. Доктор посмотрел на меня с подозрением, сказал:
– Ну что, детский сад, что ли? Молотка не видели? – и наклонился, чтобы стукнуть меня по коленке. Я дернула ногой так, что чуть не выбила ему зубы.
– Нет, определенно, такой нервной девушке нельзя работать в Правительственной комиссии, – заворчал он.
Я кое-как оправилась от истерики.
– Понимаете, я вообще-то нормальная, я просто с должности корреспондента центральной газеты в чернобыльские горничные перехожу… Это у меня пройдет, привыкну – пройдет, правда!..
Да, в общем, мое здоровье им безразлично, это ясно. Безразлично настолько, что невропатолог даже не понял толком, то ли я просто веселюсь, то ли нервы не в порядке, и не дал себе труда разобраться. Покричали на меня для формы, довели до истерики, и в итоге все дали разрешение на работу в Зоне.
Володя уже ждал меня на скамеечке у дверей поликлиники. Рыдания, загнанные внутрь у невропатолога, выплеснулись, наконец, наружу и обрушились на его голову. Он растерялся. Потом – разозлился:
– Да не слушай ты их! Они сами ничего не понимают! Говорил же тебе вчера Андреев: здесь не опасно вовсе при условии соблюдения элементарных правил!.. Ты ведь знаешь: я всю жизнь работал с радиоактивными элементами – что, разве дети у меня плохие?.. Впрочем, если ты боишься… тогда, конечно, уезжай, не могу же я тебя здесь насильно удерживать…
Да, Вовка, да, я боюсь. Прости меня, темную… И я наконец-то испугалась по-настоящему. Но я никуда не поеду: во-первых, потому что я жить без тебя не могу, во-вторых, потому что я тебе верю, и в-третьих, я решила.
Тошнота после истерики прошла. Мы пошли за результатами анализа крови: никаких отклонений. Да и врачи ничего похожего на признаки беременности не обнаружили. По-видимому, это была ложная тревога. Нервное…
Володя убежал на автобус в Припять. Мои же скитания по чернобыльским бюрократическим дебрям продолжались, и я потащилась по жаре, вся в пыли, на другой конец города.
Рядом неожиданно затормозила машина, «жигуленок» желтый… Ба! Так ведь это мои старые знакомые!
Мне снова повезло. Они почти три часа возили меня, «самую красивую девушку Чернобыля», и я расправилась с большинством формальностей. Если б не они, собирать бы мне на себя, на свое любимое летнее платье радиоактивную пыль еще дня три… Оказалось, что все четверо любителей женского пола – впрочем, вполне ненавязчивых – здесь в командировке от Украинской академии наук. Их общежитие – недалеко от Правительственной комиссии, и в качестве компенсации за оказанную услугу они взяли с меня обещание заглянуть в гости… Как удачно, что у них всегда есть время повозить девушку!
Я «отпустила машину» перед подслеповатым зданием, вероятно, бывшей школы, неподалеку от СТО: теперь мне осталось только сдать экзамен по технике радиационной безопасности. Настроение благодаря неожиданному приключению стало вполне приемлемым…
Интеллигентного вида молодой человек в очках сказал тихим голосом:
– Сегодня экзамены закончены. Я больше не принимаю. Приходите завтра после трех.
– Но я должна завтра с утра выйти на работу, а меня без вашей подписи не допустят! Я очень вас прошу, примите у меня, я знаю все правила!
– Ну и что? Я же сказал: больше не принимаю.
Я умоляла, взывала – он говорил тихо и холодно. Всеобщие грубость и хамство, ужаснувшие меня поначалу в Чернобыле, показались мне образцово-показательным стилем руководства на фоне непреклонности этого интеллигента в – как мне казалось – тупом отказе, в желании вежливо осложнить мне жизнь. По крайней мере всех кричащих мне до сих пор удавалось уговорить, а он оставался абсолютно глух к мольбам…
– Я вообще категорически против того, чтобы вы здесь работали. Я вам не дам разрешения. Женщинам, а тем более молодым, в Зоне не место. А деньги и льготы вам здоровья не заменят.
Наконец, я снова не выдержала. От ощущения собственного бессилия и бессмысленности его отказа я разрыдалась прямо перед ним.
– Господи! Сколько можно! – выла я. – Какие еще льготы?! Думаете, я всю жизнь мечтала о том, чтобы приехать в эту проклятую Зону? Думаете, я университет с красным дипломом закончила специально для того, чтобы здесь горничной работать? В чем вы все меня обвиняете? Я ведь здесь только из-за мужа, я знаю, что он без меня не выдержит…
Поблескивая очками, молодой человек с любопытством наблюдал за мной. Потом сказал:
– А вы могли бы дать мне посмотреть ваш диплом?
Я удивилась так, что даже слегка затихла. Вытерев глаза, протянула ему свою корочку. Он долго разглядывал, внимательно, с интересом – видно было, что впервые держит подобную вещь в руках. Потом вернул мне диплом, сказал:
– Давайте ваши документы, – расписался в графе об успешной сдаче мною экзамена по технике радиационной безопасности и исчез в конце коридора. Я осталась стоять с открытым ртом и разводами туши на щеках.
Однако все это в высшей степени странно, несерьезно и без всякого порядка. Безусловно, порядок – это то, чего нет во всей стране; но я была уверена, что хотя бы в зоне чернобыльской аварии он должен быть!.. И это сумасбродство, диктат и грубость администрации – это выглядит так шокирующе здесь, именно здесь, где люди должны больше, чем где-либо, помогать друг другу, быть добрее, предупредительнее, солидарнее!..
Впрочем, я еще надеялась, что все, с чем мне пришлось столкнуться, – случайность, а не правило. «Несчастный случай», так сказать.
Вечером в СТО опять нет воды. Правда, ящик с хлебом и какой-то «сухой паек» вынесли без грубостей и пререканий, но толпа слишком большая, и мы решаем заскочить в магазин: сегодня мы успеем до закрытия.
В магазине продаются предметы первой необходимости, типа мыла и зубных щеток, кое-какая ужасного вида одежда и несколько сортов консервов.
– Развесными продуктами и хлебом торговать запрещено, чтобы их не «запачкать», – объясняет мне муж. – И есть вне столовых тоже запрещается по правилам РБ. Глупость, конечно. Народ все равно хлеб носит из СТО, ужином мало кто из ликвидаторов наедается. Как будто по дороге из СТО хлеб меньше «пачкается», чем по дороге из магазина… Лучше упаковали бы его в целлофан, ну и следили бы за чистотой в квартирах…
Мы покупаем банку кильки и яблочное пюре и торопливо идем в общежитие: поднимается ветер, и с неба падают крупные капли дождя.
Пока дома мы кипятим чай кипятильником, я чувствую смутное беспокойство. Перед глазами то и дело, как божья кара, встает грозный образ вчерашней комендантши, и я не могу отогнать видение, как ни стараюсь.
В тот момент, когда начали лупить в нашу дверь, я уже чувствовала себя Кассандрой.
– Вовка, я не хотела тебе напоминать, но, кажется, это комендант общежития.
– А, черт! Кстати, я говорил с Андреевым – он обещал, что через пару дней нам официально дадут квартиру, – с этими словами Володя оттянул «собачку», и дверь резко распахнулась от удара снаружи, едва не сбив его с ног.
На пороге стояло человек пять под предводительством нашей знакомой. Сзади снова мелькали довольные рожи соседей.
– Вы опять заперли дверь?!
Совет общежития явился нас выселять. Все-таки уму непостижимо, зачем им это надо?..
Мы снова пытаемся договориться, объяснить, что завтра-послезавтра нам дадут квартиру и мы уедем, а сейчас нам совершенно некуда идти. К тому же на улице разразилась ужасная гроза, льет дождь… Но все напрасно. Они и так нарушили какие-то инструкции, разрешив нам остаться здесь вчера. Сейчас мы обязаны освободить помещение, и немедленно, «не то хуже будет».
Угроза меня взбесила.
– Мы никуда не пойдем. Ночевать на улице под ливнем я не намерена, – стиснув зубы, чтобы не заорать, твердо говорю я.
– Ну что ж… Посмотрим, – зловеще ухмыляются наши экзекуторы и уходят.
Мы с Володькой захлопнули за ними дверь и в ужасе уставились друг на друга.
Нас обоих трясло.
– Что будем делать?
– Я никуда с этого места не сдвинусь, – сказала я и почувствовала, как бешеная злость приливает к голове. Я проглотила успокоительное.
Компания не возвращалась. Мы стали надеяться, что в них проснулось что-то человеческое… Чтобы развеяться, смутно припомнив советы родителей, я вымыла коридор, отчистила от слоя грязи ванну и залезла под душ. И тут сквозь шум воды я услышала резкий и долгий, жутковато долгий звонок во входную дверь. Из коридора понеслись голоса; один из них был Володин, срывающийся, дрожащий от ярости. Потом мой муж стал рваться ко мне:
– Выходи, здесь милиция, они требуют, чтобы ты вышла немедленно.
Крючок на двери ванной был хлипенький, он уже почти вылетел от ударов. Я выскочила из-под душа:
– Володька! Успокойся. Я сейчас выйду.
Пока я одевалась, мой муж продолжал беседу с ментами, потом опять подскочил к двери:
– Я побегу к Андрееву, туда-обратно. Может быть, он найдет кого-нибудь, кто мог бы нас приютить на ночь. А ты оденься и собери вещи.
Времени, между прочим, было уже около одиннадцати; я подумала, что беспокоить так поздно Андреева очень неудобно – ему, как и моему мужу, и мне, да и всем в Зоне, завтра к восьми на работу…
Когда я вышла из ванной, в квартире не было ни ментов, ни Володи. Я быстро прошла в комнату, надела свою единственную, припасенную на торжественный случай, полупрозрачную югославскую ночную рубашку и легла в постель. В голове у меня созрел план сопротивления…
Через несколько минут вбежал Володя – весь в грязи, совершенно мокрый и заведенный донельзя.
– Зачем ты легла?! Они все равно сегодня от нас не отстанут!
– Вовка, посуди сам: нам некуда идти. Тем более я из душа и под дождем немедленно простужусь, если мы будем бегать всю ночь по Чернобылю в поисках приюта…
В этот момент наша дверь была выбита ударом чьей-то мускулистой ноги. Моему взору предстала картина, действительно поражающая воображение. На пороге стояли два милиционера, лейтенант и сержант, в полной боевой готовности, с дубинками и пистолетами, и несколько здоровых мужиков из совета общежития, как мне показалось, с засученными рукавами.
При виде меня, лежащей в постели, в рядах блюстителей чернобыльского порядка возникло легкое замешательство. Первым нашелся лейтенант:
– Даю вам одну минуту, чтобы одеться и выйти с вещами.
Был он смугл лицом и говорил с сильным кавказским акцентом.
Я подскочила на постели, буквально чуть не взвилась к потолку:
– И вы можете говорить такое в одиннадцать часов ночи женщине, которая мирно лежит в постели, которая ничего плохого не сделала, не украла, не убила, а просто хочет отдохнуть перед трудовым днем – а вы хотите выкинуть ее на улицу под дождь – и где, где?! В зоне бедствия, в зоне высокой радиации, в зоне, где все должны помогать друг другу, в зоне… – я захлебываюсь от возмущения.
Они тупо провожают глазами мою ночную рубашку. Потом, в некоторой нерешительности, обращаются за помощью к Володе:
– Скажите ей…
Но дар речи возвращается ко мне, и я не даю им закончить:
– Да вы соображаете, что делаете?! Вы же фашисты, нет, вы – хуже фашистов!
Лейтенант обижается.
– Вот я тебе сейчас покажу фашистов! – Делает шаг ко мне, хватает за руку и пытается вытащить из постели. Я вырываюсь, Володя бросается мне на помощь, положение становится критическим… И тут меня разбивает… не знаю, что именно, наверное эпилептический припадок: я бьюсь в конвульсиях, задыхаюсь, ору страшно, но неразборчиво и, наконец, падаю без сознания в глубоком обмороке. Вовка в ужасе, он тоже мечется, кричит и стонет, как раненый зверь.
Под таким натиском захватчики отступают, прихватив с собой наши пропуска и пообещав, что уж завтра-то точно выкинут нас из Зоны. Похоже, приказа сверху выселять нас не было, иначе они стояли бы до конца; следовательно, это их личная передовая инициатива.
Как только за ними захлопнулась дверь, я, лежавшая «без чувств», открыла глаза и подмигнула Володе. Надо честно признаться: припадок был тактической уловкой. Я, похоже, довольно талантливо изобразила то, что однажды видела в детстве, – в пионерском лагере оказалась девочка, больная эпилепсией, и ее разбил припадок на общей линейке, вызвав гигантскую панику… Впрочем, при таких обстоятельствах нервный срыв мог запросто у меня случиться и на самом деле, не выпей я спасительной валерьянки.
Вот это начало!.. Мы с Вовкой на двоих допили пузырек и легли, наконец, спать.
Утром Володя побежал разбираться, а я, перепрыгивая через лужи и стараясь больше не попасться на глаза милиции (вдобавок ко всему без пропуска!), побежала на свою новую работу. Обнаружив, что вести о ночном происшествии туда пока не дошли, я с облегчением вздохнула и принялась знакомиться с коллегами и делами.
– Ну, старуха, не будешь меня слушаться, заставлю полы мыть, ты же у нас горничная, – гоготал Валенко. У меня от каждой такой шуточки кровь бросалась в лицо. – Это Надя, – представлял он меня сотрудникам отдела. – Она у нас теперь горничная и по совместительству великая журналистка.
Потом объявил правила отдела: утром приходить к восьми без опозданий, на обед идти по его команде, вечером не уходить до тех пор, «пока начальник на работе».
– У нас принято работать до девяти-десяти вечера, мы со временем не считаемся, весь день – здесь, дома только спать… Кстати, у тебя есть где спать? А то смотри, у нас имеется общежитие для девушек, я скажу, чтобы подвинулись, освободили тебе койку.
– Спасибо, но вы ведь знаете, что я приехала сюда к мужу! У вас не найдется комнаты для нас двоих?
– Старуха, никаких мужей! У нас в отделе вообще не принято с семьями жить, обрати внимание, все здесь без всяких там мужей или жен! Наши сотрудники домой не торопятся, думают только о благе человечества, так сказать… Я считаю, это разврат – приезжать в Зону с семьей! – Тон у него был явно издевательский.
– В таком случае мне придется отказаться от вашего общежития.
Валенко смачно затянулся сигаретой.
– Ну, как знаешь. Вопросы есть?
Я вспомнила, как мы радовались с Володей, что в Правительственной комиссии вследствие спецобеспечения есть импортные сигареты.
– Скажите, пожалуйста, где можно купить «Честерфильд»?
– Ишь, старуха, чего захотела! Во-первых, в Зоне курить опасно, врачи предупреждают: усиливает воздействие радиации. Во-вторых, здесь, в здании, курить категорически запрещено. В-третьих, «Честерфильд» в Чернобыле курю только я!.. А вообще, я тебе скажу: делай все, что я говорю, и все у тебя будет окей, – закончил беседу шеф. – А теперь иди, приступай к своим обязанностям.
Мои обязанности, как явствовало из объяснений Валенко, заключались в том, чтобы вести делопроизводство в качестве секретаря отдела; читать прессу и готовить пресс-релизы; печатать отчеты о визитах в Зону журналистов и разного рода деятелей; писать статьи в газеты о работе отдела, а также отчеты о том же в правительственные органы.
От обязанностей горничной – то есть «влажной уборки помещений» – я была освобождена.
Мое рабочее место было напротив кабинета шефа, дверь в дверь, в телетайпной, где хранились также все документы ОИиМС. Я взяла почитать папку с должностными инструкциями. По штатному расписанию секретарь в отделе не предусмотрен… Зато все, что Валенко вменил мне в обязанности, я обнаружила в разделе «Начальник ОИиМС». Но это меня ничуть не расстроило! Наоборот, думала я, мое участие в решении обширных задач отдела – единственного владельца всей информации об аварии на Чернобыльской атомной станции и ликвидации ее последствий – вот она, настоящая работа, дело величайшей важности, ради которого стоило приезжать сюда, в зараженную зону!
Днем шеф собрал совещание в своем кабинете.
– Будешь вести протокол, – сказал он мне.
Я села в парадном углу, за небольшим столиком, рядом с внушительным письменным столом Валенко. Вдоль стен расселись сотрудники отдела. Их было около двадцати, все – мужчины.
– Знакомьтесь, если еще кто не успел, это Надя, – кивнул на меня шеф. – Можете радоваться, теперь есть кому за вас отчеты печатать, а то вечно одним пальцем стучите, как инвалиды безрукие! Ладно, к делу. Итак…
«…Первый вопрос совещания: упорядочение питания в столовой ПК», – записала я за шефом, и перед глазами замаячил образ столовой, которую я посетила сегодня утром впервые и, можно сказать, была потрясена до глубины души, так поразительно она не вписывалась в общую обстановку Зоны. Опрятный зал, весь в кружевных скатертях и белоснежных салфетках, с фарфоровыми сервизами и мельхиоровыми приборами – я пыталась и не могла припомнить советский ресторан, способный соперничать с этой рабочей столовой…
– Вы, конечно, в курсе, что члены Правкомиссии мне постоянно твердят: «Ваши сотрудники не имеют права здесь питаться, эта столовая – только для нас!» Поэтому постановляю – Надя, записывай! – «Отныне сотрудники ОИиМС совместно с Правкомиссией в столовую не ходят. Сначала ест Правкомиссия, а потом в столовую стройными рядами направляется личный состав отдела»… Ну-у, я, естественно, буду, как раньше, обедать с Правкомиссией… чтобы они не обиделись. – Шефа прервал телефонный звонок. – Да… Надежда Петренко? Да, у меня работает, горничной… Нет! Я не давал ей разрешения там жить! У нее есть свое место в женском общежитии! Он – не муж ей, они не расписаны, гоните их оттуда в шею! – Валенко положил трубку и сказал в мою сторону: – Я не люблю, когда меня не слушаются…
Весь «личный состав отдела» дружно на меня уставился. Я чувствовала, как в моей душе зреет вулкан. К горлу опять подкатили слезы, стали неудержимо рваться из глаз. Я вскочила и выбежала за дверь.
Я рыдала в телетайпной, пока не зазвонил телефон.
– Надюш, у меня для тебя сюрприз, – говорил Вовка, и голос у него был такой радостный, что я разозлилась. – Угадай!.. – Подождал и, поняв, что я не тороплюсь угадывать, не выдержал, завопил: – У меня в кармане – ключи от нашего нового дома! Нам дали жилье – не просто комнату, а половину частного дома, и, главное, рядом с твоей Правкомиссией, у нас теперь официальная квартира, никто не придерется! Наш первый семейный дом, понимаешь!
Мои слезы высохли. Теперь я вынашивала планы отмщения шефу. Он позвонил по селектору:
– Что ты там делаешь?! Давай назад. Кто будет вести протокол?
– Не знаю. Извините, но я не вернусь на совещание.
Как только совещание закончилось, шеф еще раз позвал меня.
– На что ты обиделась? – У него был искренне недоумевающий вид. – Ты из-за этого звонка, что ли? Брось, старуха…
– Александр Михайлович, я считаю, что должность начальника отдела не дает права попирать достоинство сотрудников, – сказала я жестко.
Валенко опешил. Глупо хихикнул, потом как-то странно засуетился и сказал:
– Закрой дверь!
– Нет, мне нечего скрывать. К тому же вы опозорили меня на виду у всех, пусть теперь мои коллеги слушают продолжение спектакля.
– Закрой дверь, я тебе говорю! – повторил Валенко и, видя, что я не двигаюсь с места, встал и закрыл ее сам. И тогда – о чудо! – извинился! В самых туманных выражениях, но все-таки извинился:
– Старуха, я не хотел тебя обидеть.
Володя прибежал с работы, и мы пошли смотреть дом. Он был в десяти минутах ходьбы от ПК, новый, кирпичный, основательный, с белеными стенами и двумя небольшими застекленными верандами – настоящая украинская вилла; под окнами – сад, грядки, небольшой милый, хотя запущенный, как и всё здесь, заросший травой участок; у ворот – гараж и дровник, полный поленьев и угля. Видно было, что здесь жили хорошие хозяева, состоятельные и толковые. Все это, снаружи, естественно, осталось нетронутым с мая 1986-го; хотя машины в гараже не было, валялись только инструменты, да замок был сорван – значит, ее успели украсть.
Зато внутри… Я никак не ожидала увидеть то, что мы обнаружили внутри! В Зоне осталась масса хороших и новых брошенных домов, жить в них было нельзя из-за радиационного загрязнения, и, чтобы поселить там ликвидаторов, необходима была дезактивация, то есть обработка и «очистка» всех поверхностей: покраска полов и потолков, замена обоев, уж не говоря о мебели… Ремонт, одним словом.
В нашем доме ремонт сделали совсем не по-советски – тщательно и аккуратно. Все блестело, как с иголочки, все было новым – очаровательные обои, занавески на окнах, финская сантехника и электроплита, и в довершение к райскому интерьеру – немецкие спальные гарнитуры из тех, на которые очередь из ветеранов Отечественной войны расписана в Москве на пять лет вперед. Вилла была разделена на две половины с отдельными входами; наша половина состояла из трех комнат – двух спален и гостиной, – коридора, большой кухни и просторной ванной.
Пока я, раскрыв рот, ходила по этим роскошным хоромам, боясь поверить в наше чернобыльское счастье, Володя рассказывал историю их получения.
– Утром Андреев звонит в «Комбинат», заму генерального по быту, а ему отвечают: «А! Знаем этих хулиганов!» Оказывается, не мы одни вчера ночью страдали. В нашем общежитии живет УДК, Управление дозиметрического контроля. И какие-то люди рвались ночью в квартиру начальника УДК, Васильченко, кричали, что их выгнали из комнаты под дождь, и очень сильно его за дверью материли. Васильченко, не будь дурак, дверь-то не открыл, зато утром сообщил заму генерального, что на него напали хулиганы… На наше счастье, Андреев быстренько разобрался; потом его долго водили за нос, но он нажал как следует и выбил вот эту… виллу. Ты знаешь, я и сам не ожидал, она явно для какого-то большого начальства в «Комбинате» готовилась, они наверняка сейчас локти кусают, что «Комплексу» отдали…
Ничего не понимаю. Что еще за игры? «Комплекс» – спецпредприятие, расположено в Припяти как самостоятельная единица, но входит подразделением в «Комбинат», чего им локти кусать?
– Так они же нас терпеть не могут! А все потому, что в «Комбинате» весь аппарат – бездельники…
Что-то новенькое. Раньше, кажется, по твоим словам, на Большой земле все были бездельники, а здесь – наоборот…
– Потом я пошел в милицию за пропусками, – продолжал Володя, перетаскивая в нашу спальню трюмо из гостиной. – Начальнику отделения уже позвонил кто следует, и дежурных милиционеров, видимо, предупредили. Я вхожу – сидят два лейтенанта, разговаривают. Увидели меня – замолчали. Я объясняю, кто я и зачем, они говорят: «А! Знаем!», один звонит в дежурную часть и приказывает: «Принесите все отобранные пропуска!», а другой меня спрашивает: «Не знаешь, у кого водка есть? Срочно достать надо, а то на ночь такие красотки подвернулись!»
– Они что, с ума сошли? Потеряли бдительность?
– Да нет, они, видно, после звонка из «Комбината» приняли меня за «своего»… Тут заходит сержант, тот самый, что нас вышвыривал, и тащит гору пустых бланков. Меня увидел, открыл рот, потом вдруг как заорет: «Товарищ лейтенант, это тот самый, который вчера отказывался очистить помещение!» А лейтенант ему: «Молчать! Ты что принес, идиот? Я же сказал: пропуска, которые вчера отобрали, а не бланки!» Сержант растерялся, вышел и заходит снова почти с такой же горой пропусков, и опять: «Товарищ лейтенант, так они ж вчера…» – «Молчать, я сказал! Сейчас за вчера извиняться будешь! Ты ж уважаемых людей обидел!» Сержант бедный совсем дар речи потерял, еле извинился…
Счастливые таким неожиданным оборотом дела, мы направились в общежитие УДК за вещами. На первом этаже шло собрание, которое вела наша добрая знакомая комендантша. Незамеченными мы прошли наверх, в квартиру.
Дверь нашей комнаты опечатана. Надпись на бумажной ленточке гласит: «Без милиции не вскрывать».
– Ух, гады! – стонет Вовка, его опять начинает трясти, и он вихрем слетает вниз. Я бегу следом. На лестнице мы вдруг натыкаемся на того самого лейтенанта с кавказским лицом. При виде нас его лицо озаряет гнусная ухмылка – видно, давно нас поджидает.
– Откройте нашу дверь, мы заберем вещи, – скрипя зубами, говорит Володя.
– Вы там ночевать больше не будете, не надейтесь, – не слыша его, отвечает эта гнусь.
– А мы и не собираемся здесь ночевать, – ласково объясняю я. – Спасибо, конечно, большое за всю вашу заботу, но мы уже получили квартиру.
До него дошло:
– Квартиру получили? Где это? Назовите адрес.
Борясь с желанием стукнуть его по крючковатому носу, я назвала: улица Богдана Хмельницкого, дом 19.
– Улица Богдана Хмельницкого?! – Рожа у него вытянулась и посерела до такой степени, что видно стало даже сквозь кавказский загар.
После этого лейтенанта как ветром сдуло: он умчался наверх «распечатывать» нашу комнату. Когда мы поднялись, мент встречал нас в открытых дверях широкой счастливой улыбкой:
– Вам помочь упаковать вещи?
– Нет, спасибо, я сама.
Пока я собиралась, Володя продолжал с ним беседу, резко поменявшую интонации. Я слышала, как лейтенант с дрожью в голосе спрашивает:
– Ты кто? Шофер генерального, да?
Видимо, для него это высшая ступень местной иерархии.
Подошли вчерашние «представители совета общежития» – мужики с огромными кулаками. Потолкавшись у двери и послушав разговор, подхватили и снесли вниз наши чемоданы. Мент побежал искать машину, чтобы нас подвезти, нашел «жигули», нашел водителя (который оказался начальником этого блока), они погрузили наши вещи… Мы сидели в машине, и все суетились вокруг нас, даже минеральной воды где-то достали. Вдобавок по дороге кончился бензин. Наш новый друг лейтенант побежал по темному ночному Чернобылю искать горючее, нашел у кого-то канистру, заправил машину лично. Потом поинтересовался, есть ли у нас одеяла.
– В вашем доме ведь не топят, а ночи уже прохладные, вам нужны теплые одеяла!
Мы сказали «спасибо, не надо», но лейтенант, притормозив в переулочке, бегом сгонял домой и принес нам два новых одеяла из своих запасов – много лучше, чем те, которые выдавали в Зоне простым людям.
– Вот! Это чтобы не мерзли ночью, спали хорошо!
Не ты ли, сукин сын, тащил меня сутки назад из постели на улицу под дождь?!
– Спасибо большое, мы вас не забудем.
Лейтенанта звали Джавар…