Я бы уехала раньше, если б не дедов день рождения. Дед, чью фамилию носит наша семья, старейшина советской геофизики, всегда был уважаем всеми настолько, что к его дню рождения мы откладывали командировки или старались вернуться из них. Но дождаться официального обеда, назначенного на субботу, у меня сил не хватило, я еле дотерпела до 23-го. На Ярославском, у знакомой кассирши, как всегда, за пятерочку сверху, я купила билет Москва – Киев на завтра, 24 июля, и, счастливая, затряслась на пригородной электричке на дачу – поздравлять деда.
– Дедуль, ты извини, меня не будет, когда гости соберутся, я завтра в командировку уезжаю.
– Да? Жаль! И куда?
– Мм… В Киев.
Мои планы, переговоры, сборы – все было тайной. Впрочем, тайной это было, по-видимому, и от меня самой.
Но совсем ничего не сказать дома я все же не могла. Вернувшись тем же вечером с дачи, я, наконец, затеяла разговор. Очень осторожно и в самых парламентских выражениях.
– Видите ли, дорогие родители, я завтра уеду на несколько дней. Володьку проведать…
Что тут началась!.. Впрочем, нет, в тот первый раз реакция родителей была вполне терпимой. Они, потомственные физики (в этой семье только я не имела с физикой как с наукой ни малейших отношений), хорошо знали, что поездка в Чернобыль на несколько дней особой опасности для жизни не представляет при условии, естественно, соблюдения правил радиационной безопасности. Родители были уверены, что с этим в зоне аварии все в порядке, соответствующие службы работают безотказно – как же может быть иначе? Они попытались все-таки снабдить меня необходимыми инструкциями: при въезде в зону сразу переодеться в специальную защитную одежду; выяснить, где места с опасно повышенным радиационным фоном, и носить там респиратор и темные стеклянные очки – «Тебе все это там выдадут!»; дома, естественно, менять обувь, не открывать окон и два раза в день делать влажную уборку, чтобы ни в коем случае не проникла пыль снаружи; вытряхивать постель и, конечно, принимать душ каждый раз, когда приходишь с улицы, тем более что стоит жаркая и сухая погода…
Впрочем, все это навалилось на меня так внезапно, что я не в состоянии была слушать внимательно. Мама попыталась было всплакнуть… Конечно, в принципе родители все равно против. Но они вот уже несколько лет, как усвоили: возражать, отговаривать, запрещать мне что-либо, чего я хочу, – бесполезно.
Поезд фирменный, первый, Москва – Киев. В купе две девчонки моего возраста, официантки из гостиницы «Русь», и дядька деревенский. Все «гэкают» и «шокают». Дядька заводит разговор об аварии.
– Беда нам с этим Чернобылем! Там скоро и третий блок жахнет! Это точно, я знаю, шо говорю, я там живу рядом, под Иванковым… А я из-за него свою клубнику второй год продавать не могу, никто не покупает, радиация в ей, говорят… Что там за радиация – такая хорошая клубника уродилась, сладкая, мои внучата прямо объедаются!..
Я вдруг немею, инстинктивно молчу – почему-то у меня пропало желание рассказывать кому бы то ни было, куда я еду. А едем мы весело! Девчонки выпивают, заводят дорожные романы с солдатиками из соседнего вагона, обнимаются в тамбуре. А я жду, умирая от нетерпения, жду встречи с мужем: мы не виделись уже пять дней, это – вечность.
Утром переезжаем Днепр. Я прилипаю к окну: красота какая! Длинный, с километр, мост перекинут через ярко-голубую прозрачную воду. Видны отмели, островки, лодки покачиваются неспешным течением… А над ними – крутой склон, утопающий в зелени, над которой плывут сияющие в свете утреннего солнца чистым золотом маковки, множество золотых куполов Киево-Печерской лавры. Правда, посредине этого великолепия нелепо торчит железный монстр – исполинская женщина с мечом и щитом, издали напоминающим пивную кружку… Но если не обращать внимания на это вопиющее произведение социалистического реализма, а сосредоточиться на гармонии природы, голубого, зеленого, золотого – вид открывается фантастический! Я сразу же влюбилась в этот пейзаж…
Володька на перроне, с огромным букетом гвоздик. Взгляд потерянный, ищущий. Видит меня, бросается навстречу. У него дрожат руки и губы, и глаза на мокром месте.
– Наконец-то! Я так тебя ждал!
Я замираю от счастья.
В городе – жара, пыльное марево. Порывами налетает ураганный ветер, носит песок, листья, мусор… Песок попадает в глаза, скрипит на зубах.
– Это – ерунда! Вот пару дней назад у нас в Чернобыле была такая буря! Целые тучи песка носило! – рассказывает Володя.
– Ой, это ведь, наверное, опасно?! Ты хоть осторожно там?
– Да ну!.. Да не волнуйся ты! Там все нормально, сама увидишь.
Ну что ж, я тебе верю. Я тебе пока еще безгранично верю.
Мы берем частника и коньяк, носимся по городу – чуть пьяные, влюбленные, счастливые. Киев – город необыкновенной красоты. Все остальное в нем вроде бы обыкновенно, как во всех наших городах, на близость к катастрофе века ничто не указывает. Впрочем… Заскакиваем в ресторан. Там все как обычно: мест нет, скоро перерыв, кухня закрыта… и еще масса причин, чтобы отказать клиенту. Володя тихо говорит официанту:
– Друг, помоги, мы из Зоны! На один день вырвались, а сейчас обратно ехать!
И – о чудо! Официант меняется в лице, тон его с хамски-повелительного становится человеческим, и нас кормят обедом.
Пора в Зону.
Утром от штаба Минатомэнерго отходит спецавтобус «Комбината», он отвозит вахтовиков бесплатно прямо в Чернобыль, но мы его пропустили, и теперь нам придется добираться самим. На автовокзале за билеты – битва. Толстые бабки с корзинами и детьми музыкально орут украинские слова. Но магическое слово «зона» помогает и здесь! Володя показывает свой пропуск – у него постоянный, а мне в том самом штабе Минатомэнерго выписали разовый. Нам продают билеты без очереди.
Рейсовый автобус, не доезжая до Зоны, сворачивает в сторону. Мы выскакиваем на развилке, около поста автоинспекции, только дежурит на нем не милиция, а военные. Отсюда никакой общественный транспорт уже в сторону про́клятой земли не ходит. Здесь, кажется, вообще транспорт не ходит! Дорога мертвая. Еще светло, хотя уже около восьми вечера, духота, и изредка падают крупные капли дождя – кажется, вот-вот разразится гроза. Мы стоим посередине дороги: я со своими распущенными длинными волосами – от дождя они стали совсем пышными, – в открытой кремовой кофточке, легкой юбке и босоножках, Володя в летней белой куртке и с моей дорожной сумкой в руке. Я тихонько любуюсь им и жду, очень жду, когда же мы наконец доедем и окажемся вдвоем – я уже знаю, что он встретил в Припяти однокурсницу Иру и она оставила нам на время ключи от квартиры в Чернобыле, уехав ночевать к любовнику в припятское общежитие. Таким образом, у нас есть отдельная комната, а в сумке к тому же приятно побулькивают три бутылки коньяка – для нас и для Иры.
– А ты знаешь, что в Зоне пить нельзя и провозить спиртное запрещено?
– Ой, да, ты говорил… Но что же делать? Нас будут проверять?
– Да, на КПП заставляют открывать сумки, что-то вроде таможенного досмотра. Все-таки границу переезжаем!
– Они только алкоголь ищут, больше ничего?
– Ну да, им же тоже хочется… Но все прячут и все равно провозят. Хотя это риск, найдут – отберут и протокол составят, потом сообщат на работу, и будут неприятности. Впрочем, вероятно, можно как-нибудь откупиться, – говорит Вовка, пока мы рассовываем плоские четырехсотграммовые бутылки коньяка: две в его карманы, одну в мой замечательный «ридикюль», с виду крошечный, внутри – вместительный. В это время на дороге показывается зеленый армейский «бобик». Мы отчаянно голосуем, и он нас подбирает.
До Зоны уже недалеко, и теперь она стремительно приближается. Впрочем, я не чувствую ничего особенного, кроме того, что так остро и с такой страшной силой чувствую вот уже почти полгода: близость Володи, его плечо, ногу рядом с моей, под углом – его лицо, дыхание с привкусом коньяка…
«Бобик» резко тормозит. Нам нужно выходить, нас будут проверять, а машина с полковником пойдет дальше без досмотра. Здесь – контрольно-пропускной пункт, КПП. Дорогу перегораживает шлагбаум. По обе стороны от него – две неряшливые фанерные будки, и дальше, через поля, тянется проволочное заграждение. На обочине – красно-желтый знак: «ОСТОРОЖНО! РАДИАЦИЯ! Въезд на обочину запрещен!» Внутренности обжигает внезапным холодом, но тут же становится смешно: рядом с ним – огромный плакат красными буквами на белом фоне: «Товарищи! Вы въезжаете в зону “ТРЕЗВОСТИ”!» – последнее слово в кавычках! В будках бдят менты – милиция наша доблестная. Их трое. Я со своим пропуском, с липовым поручением от моей известной газеты (вчера сама напечатала на бланке, заранее украденном из приемной главного, и подпись подделала) и с коньяком в сумочке подхожу к окошку. Менты переглядываются (что их смущает?! мой вид?), один из них спрашивает, вертя в руках мои паспорт и пропуск:
– Чего это вы надумали ехать сюда?
– К мужу! – говорю я искренне, и тут же с ужасом осознаю, что им моя маленькая терминологическая ложь может показаться не столь невинной. Штампа-то у меня в паспорте нет!
Володька в отдалении бешено вращает испуганными глазами и делает вид, что он ни при чем, потому что помочь все равно не может. Я, как спасительную соломинку, сую в окошко поручение от газеты:
– Я корреспондент!
На бланке напечатано: «Тов. Петренко Н. П. направляется в пресс-центр г. Чернобыля для сбора материалов…»
Это оказывается моей главной ошибкой. Пропускать корреспондента милиция не имеет права. Необходимо сначала получить разрешение какого-то хитрого отдела со сложным названием. Менты звонят туда, там никто не отвечает. Я, уже сильно нервничая, но стараясь держать улыбочку, объясняю, что меня пригласили и ждут в Зоне… Но это бесполезно.
Тем временем Володя легко проходит «таможенный» контроль – его очень выручает, что все заняты моей проверкой. Бутылки благополучно побулькивают в его карманах, и он, приободрившись, уже с той стороны говорит:
– Да это же моя знакомая, ба! Вот так встреча! Ребята, да я ее знаю, чего вы ее задерживаете?
К этому времени «ребятам», видимо, и самим надоедает звонить по безответным телефонам. Один, зевнув, выливает в алюминиевую кружку бутылку шипящей минералки, другой вставляет в нее кипятильник. Машинально отследив их странные действия и очень удивившись, я снова делаю умоляющие глаза… и слышу, как первый тихо говорит остальным:
– Чё мы с ней тут делать-то будем, ночь скоро, везти ведь придется…
Они опять переглядываются.
– А, ладно, идите! – машет рукой тот, что держал мой паспорт, и я, счастливая, как именинница, перешагиваю… нет, перебегаю эту невидимую черту, разделившую землю… Я прохожу за заграждение.
До Чернобыля еще километров тринадцать, и в ожидании попутки, которой разрешено ездить по Зоне, мы застреваем на КПП еще на полчаса, пока, наконец, нас не подбирает грязный хозяйственный фургончик.
Перекресток. Пыльная дорога, серый асфальт, душно, гроза так и не разразилась. Уже довольно темно, горят редкие фонари, и я, слегка растерявшись, стою, озираясь, и жду Володю. Со стороны я выгляжу, наверное, как светлое пятно на дороге. Мой муж побежал искать дом, где нам предстоит остановиться.
Дом оказывается большим: пять или шесть этажей и несколько подъездов. Он одиноко возвышается как раз на перекрестке, а вокруг – странные голые пространства, кажется, пески; впрочем, ночь уже, и плохо видно. Напротив – скамеечка под единственным деревом, на ней сидят четыре мужика и курят. Они в одинаковых костюмах защитного цвета, с грубыми лицами, и рассматривают меня с нескрываемым любопытством. Я в своей кофточке-«бикини» чувствую себя неуютно, в их взглядах мне чудится бесконечное изумление, причины которого я не понимаю.
Перед дверьми – странные металлические посудины с водой, вроде мелких прямоугольных корыт.
– Дезактивация, – объясняет Володя и становится в корыто ботинками.
– А мне что делать? Я же в босоножках!
– Перешагивай.
Я перешагиваю.
Никаких указаний на номера квартир на дверях, естественно, нет, в подъездах тьма кромешная, и каждый раз приходится на ощупь карабкаться до последнего этажа, чтобы убедиться, что нужно искать в другом подъезде. С третьей попытки мы, наконец, находим «свою» квартиру.
Темный коридор. Наша дверь – направо. Мы заходим в маленькую комнату: две кровати, стол у окна, открытый балкон. Все это я замечаю мельком; потом все растворяется, исчезает; пространство и время распадаются и концентрируются на Володином лице и в нашем прерывистом дыхании… Господи! Наконец-то мы вместе, мы вдвоем, мы одни…
Всю ночь мы пили коньяк в этой грязной комнате, и было у меня какое-то отчаянное самоощущение. Володька рыдал, он ползал передо мной на коленях, целовал ноги.
– Прости, прости меня! – повторял он. – Я тебя так люблю! Когда я увидел твой поезд, во мне все перевернулось! Когда я увидел твой поезд… Прости меня за эту любовь…
Что-то пугающее, фантасмагорическое было в этой бурной ночи любви, и казалось мне, что не я это вовсе и что душа моя отделилась от грешного тела, парит надо мной, как в одном странном фильме Копполы, и наблюдает сверху…
Около шести мы услышали шорох и шум за дверью. Оказывается, в квартире кроме нас жили еще люди. Видимо, всю ночь мы мешали им спать, а теперь они уходили на работу.
Мы проспали несколько часов, потом Володя побежал в «офис» – его в связи с приездом молодой жены отпустили с утра и до обеда, а я, наконец, осмотрелась. Первое, что я с ужасом обнаружила: белье, на котором мы спали, было, так сказать, не первой свежести – ночью при слабом свете единственной лампочки мы этого не заметили. Это мне очень не понравилось; впрочем, только из соображений гигиены – тогда я еще не догадывалась о скрытом смысле предметов в Зоне, об особенном языке их… Балконная дверь, открытая – что было вполне естественно в такую жару, – была затянута марлей от комаров. Стол рядом с ней был завален раскрытыми и запечатанными пачками печенья и вафель, часть их валялась на полу под столом. Пол был невероятно грязен, песок скрипел под ногами – видно, комнату не убирали не первую неделю… Тихонько я вышла в коридор. Там были все тот же песок и пыль. Душ принять не удалось: не было воды. К счастью, опытные обитатели соседней комнаты набрали с утра полное ведро, и я кое-как умылась, поливая себе из ковшика. Кухня была совершенно пуста – голая и малюсенькая, как ящик, с обрубками труб, торчавшими в местах, где должны были стоять плита и раковина. Вторая комната была заперта.
Вскоре Володя вернулся за мной, и мы пошли звонить – туда, где он сейчас официально живет. Идти нужно через весь город: коммуникации после аварии новые, автоматов на улицах нет, а телефоны стоят только в квартирах начальства. Мой муж – не начальство, он – ведущий инженер в группе НИР, то есть научно-исследовательских работ; но в доме на улице 25 Октября, как в муравейнике, живет еще масса народа, и начальство в том числе.
Ночью прошла гроза, пыль прибило, дышать стало легче. Идем по центральной улице: широкая и прямая, она уходит вдаль, и конца ей не видно.
– Это улица Кирова, она переходит в шоссе, по которому ехать на станцию и в Припять, ко мне на работу, – говорит Володя.
С одной стороны – редкие современные дома-коробки и между ними деревянные домишки за заборами, сады; по другую сторону – огромный низкий барак («Это – столовая»), магазин, такие же серые некрасивые строения и халупы, и тянется трубопровод: очень толстые черные трубы в два ряда. Обочины широкие, песчаные. Песок кое-где, как дырявым покрывалом, затянут остатками какого-то специфического состава.
– Это – латекс, – объясняет Володя. – Специальная смола, которая скрепляет песок, чтобы его не носило ветром. Только, видно, давно заливали, к последнему приезду Правительственной комиссии, наверное… А вон, видишь, другой род дезактивации осуществляют!
– Где, где?
Володя показывает пальцем на проезжающую мимо поливальную машину, которая обрызгивает водой асфальт посередине дороги.
Время от времени мимо нас проскакивают, пыля, грузовики, фургоны и редкие легковушки. Городского транспорта в Зоне нет, тех, кто работает на станции или в Припяти, отвозят по утрам и после смены автобусы «Комбината».
– Вообще-то, машину легко взять, из тех, что были брошены в Припяти во время эвакуации. Там много машин осталось, потому что они были «грязные» и вывозить их запретили. Правда, потом их стали угонять… Говорят, четыреста машин исчезло из Зоны. Их разбирали на запчасти и продавали в Киеве и в других местах на черном рынке… Ну, а из тех, что остались, самые чистые – нам выдают. У Гриши, моего начальника, есть «жигули», мы на них на работу ездим.
Следовательно, те, у кого нет в Зоне машины, ходят здесь пешком… Навстречу попадаются, поодиночке и группами, все те же люди в неопрятных робах. Кроме казенных костюмов, никаких защитных средств у них не видно; впрочем, на дороге одиноко торчит милиционер в респираторе. Я смотрю на них с благоговением, они оглядываются на меня с любопытством. Над головой то и дело раздается клекот вертолетов – этот звук мне почему-то неприятен, он вызывает нарастающее ощущение тревоги.
Улица 25 Октября огибает Чернобыль со стороны реки, параллельно набережной, где, говорят, довольно «грязно». На обочине – земляной вал, не только из земли, но и из разного мусора, закрытый полиэтиленовой пленкой, кое-где целой, а в основном уже рваной – видно, еще год назад ее положили.
– Вот и мой дом, – радостно сообщает Володя.
За калиткой – дорожка, скамейка и утопающая в зелени «вилла» с крылечком. Внутри «виллы» – четыре комнаты, и живут здесь две супружеские пары, девушка по имени Тамара и несколько мужиков, спят во всех углах, вплоть до веранды и кладовки. Я звоню Троицкому, он:
– Подходи к зданию Правительственной комиссии. Найдешь?
– Попробую. Я буду в коричневой кофте, а вы?
– Ну, меня не заметить трудно, у меня рост – метр девяносто пять.
Пересказываю Володе, он приходит в восторг: «Это же самое лучшее здание в Чернобыле!»
Улица Богдана Хмельницкого… Она должна быть где-то в глубине брошенного города, там, где белые частные дома и булыжник вместо асфальта. Я иду, вчитываясь в названия на табличках, одна по совершенно незнакомым и совершенно пустым улицам… Впрочем, недолго иду: рядом тормозит желтый «жигуленок», в нем четверо ликвидаторов, предлагают подвезти. Я втискиваюсь пятой, и меня привозят на нужную улицу с намеками на дальнейшее знакомство с «самой красивой девушкой Чернобыля».
Сажусь на скамейку перед большим деревянным финским домом: два подъезда, желтые стены, дымчатые стекла, территория вылизана, кажется, до блеска – впервые в Зоне вижу, что чисто. Собираюсь закурить…
– Девушка, здесь нельзя сидеть, на этой скамейке очень высокая радиация! – какие-то ребята в защитных костюмах проходят мимо к машине.
В интонации я уловила издевку, поэтому сижу, не двигаюсь с места, но внутри тут же созревает беспокойство. Защитные куртки выезжают, притормаживают рядом и высовываются из машины:
– Девушка, мы ведь серьезно вам говорим, здесь опасно сидеть!
Я вскакиваю. Шутники громко ржут, довольные произведенным эффектом, я запоздало говорю вслед, что нехорошо издеваться над женщинами… Появляется странный, костлявый и длинный парень с лицом, обтянутым кожей землистого цвета, идет ко мне.
– Это вы – от Сунгоркина?
– Да, а это вы – Владислав Леонидович?
– Нет, я – Дементьев, а Троицкий вот.
Троицкий, действительно высокий, на вид лет сорока и довольно представительный, выходит вслед за ним из дымчатых дверей.
В их доме, который одновременно является рабочим местом, этаким филиалом отдела, мы пьем чай, курим, и я рассказываю о своем журналистском прошлом и «декабристском» настоящем: решила ехать в Зону вслед за мужем, как жена декабриста, согласна, в общем, на любую работу, хотя, конечно, хотелось бы…
Два журналиста (Дементьев оказывается бывшим собкором «Комсомолки») загораются идеей взять меня в отдел, себе в помощь. Троицкий обещает завтра утром, до начала работы, поговорить с «шефом», предложить ему мою кандидатуру. Но в штате отдела соответствующих мест действительно нет, есть только вакансии горничных в здании Правкомиссии. Я не сразу понимаю, что делают в Чернобыле горничные, и Троицкий объясняет, почему-то упорно называя их гувернантками:
– У нас там, в «желтом доме», не только бюро, а еще и гостиница, номера для министров и всяких других членов Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии… Но ты не волнуйся, гувернанткой, я надеюсь, останешься недолго. Что-нибудь придумаем! Мы сейчас как раз создаем в Зоне собственную газету, Витя будет главным редактором, – кивает он на Дементьева. Потом спрашивает осторожно, деликатный человек: – Это как, не страшно, если тебе придется, скажем, раковины помыть?
Я чувствую, что уже плыву, что почва уже ушла у меня из-под ног, что события уже снова несутся сами, помимо моей воли, и ситуация через секунду станет необратимой. На долю мгновения я задерживаюсь на последней мысли, даже не мысли, а ощущении, предчувствии; но медлить нельзя, и язык отвечает сам:
– Да ничего, конечно, помою…
Дело решенное.
Троицкий просит меня написать анкетные данные, я отчаянно пытаюсь «забыть» графу о семейном положении, но бдительные коллеги никак не дают мне вывернуться. Приходится писать под диктовку: «Муж…» Троицкий кладет листочек в левый нагрудный карман и идет меня провожать. Мы пересекаем пыльные улицы и дворы, минуем магазин и кинотеатр и подходим к нашему с Вовкой убежищу. Я приглашаю Троицкого зайти, не без задней мысли, однако… Мне очень нужно внести ясность в вопрос о моем семейном положении, иначе наверняка будут неприятности… Обескураженная отказом Троицкого выпить коньяка, через два часа разговоров я все-таки довольно ловко, как мне кажется, заставляю его вытащить мою анкету из кармана и, очень страдая оттого, что оказалась в таком неприятном положении, раскрываю карты: объясняю, что на самом деле мы с Володей не расписаны. Лишнюю графу в анкете я аккуратно отрываю («Только не отрывай меня, пожалуйста, совсем… никогда!» – сказал вечером мой не-муж). У Троицкого один глаз карий, а другой – голубой и смотрит вбок, и я со странным ощущением гляжу ему в глаза – кажется, будто тоже начинаю косить, – и слушаю нескончаемый рассказ о кознях, которые ему строили ужасные женщины… Опять – ощущение ирреальности, взгляд на себя откуда-то сверху, как будто наблюдаю за своей оболочкой…
Следующий день можно назвать историческим. Я была удостоена беседы с «шефом» Александром Михайловичем Валенко.
Весь его облик – туша, отвисший живот, маленькие глазки на заплывшем жиром, лоснящемся лице – неприятно удивил. На важного и грозного шефа, о котором тремоло говорил Троицкий, этот приторно улыбавшийся, развалясь, колыхавшийся в кресле человек никак не походил. Разговаривал он с дешевым пижонством, сигарету за сигаретой курил «Честерфильд» и с упоением расписывал перспективы «процветания» в Зоне – слово, которое он произносил часто и с особенным удовольствием.
– Мой отдел привилегированный. Я вам больше скажу: нас в Зоне не любят. А почему? Потому что в «Комбинате» три машины с мигалками: у генерального, у директора спецпредприятия «Комплекс» – и у меня! Столовая здесь самая шикарная в Зоне, получше киевских ресторанов, и девушки у меня в отделе самые красивые… Суперзвезды всякие к нам каждый день приезжают – ну, там, сенаторы, иностранные корреспонденты, члены правительств… Процветаем, в общем. Знаете, наши горничные очень избалованы: а-а, говорят, опять какой-то министр приехал, надоели эти министры и академики!..
Он подождал моей реакции, но я молчала. Видимо, почувствовав неладное – что я не клюю на министров, шеф поменял тактику:
– Но вы, конечно, горничной работать не будете, у меня масса дел для журналиста, будем общаться с фирмачами, статьи писать, создавать в 30-километровой Зоне газету… Я для начала, пока нет ставки корреспондента, могу предложить вам полторы ставки горничной – по деньгам это уже немало; но как только у нас появятся новые «единицы» – а мой отдел скоро увеличится втрое! – я вас переведу…
По мере того как замасливались его глазки, он все более приторно уговаривал меня:
– Даю слово! Пока оформитесь горничной, но это временно, я думаю, даже и месяца не пройдет… Вот, например, наши инженеры получают по восемьсот – девятьсот рублей в месяц, – хотите, сделаю вас потом инженером? А нет, так будете корреспондентом чернобыльской газеты – представляете, какие у вас возможности откроются для журналистской карьеры после Чернобыля? Но учтите, мы здесь на виду, за нами всё замечают! Один верхний этаж чего стоит!..
(Впоследствии я узнала, что на втором этаже располагаются кабинеты членов Правительственной комиссии.)
Валенко увлекался и беспрерывно дымил мне в лицо. Впрочем, все же предложил сигарету – тогда я еще не знала, что в первый и последний раз удостаиваюсь сей особой чести. Видно было, что его распирает от гордости, что это не хрен собачий, а «Честерфильд»:
– Я только их курю. А то ведь как обычно бывает: приедут иностранцы, предложат нашим сигареты – а они сразу хватают… А мне если предлагают, я говорю: спасибо, у меня есть, всегда курю эти, привык… А теперь выкладывайте все о себе, – масленые глазки разгорелись живейшим любопытством. – Я всегда говорю тем, кто приходит ко мне устраиваться на работу: лучше вы сами о себе все расскажете, чем мне потом о вас расскажут. А в том, что любая деталь, о которой вы умолчите, станет мне известна, не сомневайтесь – у нас здесь соответствующие службы очень хорошо работают.
Мне решительно нечего было о себе выкладывать. Я даже растерялась. Валенко не преминул воспользоваться моим замешательством, и мне пришлось ответить на несколько бестактных и нескромных вопросов об отношениях с Володей. По наивности своей я тогда полагала, что так и надо.
«Ага, все ясно, – прозвучало комментарием, – значит, женат и двое детей, а туда же!»
Однако мой будущий шеф явно остался не удовлетворен. Казалось, он ожидал чего-то сногсшибательного, чего-то сенсационного в моей биографии, к примеру, скажи я, что состою в розыске, – и он обрадовался бы! В конце концов, видя, что зацепиться решительно не за что, он допросил меня, в каких московских ресторанах я бывала, гордо назвав несколько, вероятно, по его мнению, самых крамольных и обнаружив весьма слабое знание московской конъюнктуры (как я впоследствии догадалась, таким образом во мне пытались выявить замаскированную валютную проститутку), – но и тут его постигла неудача, так как никаких подозрительных заведений, кроме Дома кино, я не посещала. Тогда он уперся мне в глаза сверлящим взглядом, долженствующим меня смутить и заставить расколоться:
– Это – все? Не верю! Говорите же, я вас уверяю, лучше будет, если сами расскажете!
В ужасе перебирая свою безнадежно незапятнанную жизнь, я понимала, что обрадовать шефа решительно нечем, и вдруг – забрезжил свет! – с облегчением вспомнила подробности недавней ссоры с любимым, когда были и суицид, и милиция… Я тут же рассказала об этом Валенко, вспомнив еще почему-то и детские книжки о пионерах, которых допрашивали в гестапо…
Слабое и недоверчивое, но все же подобие удовлетворения мелькнуло в масленых глазках:
– Ну вот, теперь другое дело, я знал, что хоть что-нибудь обнаружится… Впрочем, мне бы все равно сообщили, – спохватился он. И жестко продолжил: – А теперь решайте: идете ко мне горничной на полторы ставки? Запроса на перевод я вам не дам, потому что оформлю вас временно, на два месяца. А потом переведу на хорошую должность.
Я согласилась. Срочно, назавтра, уволившись насовсем с места, куда с таким трудом попала, оборвав все концы и полагаясь только на слово будущего шефа.
Внутри назревала истерика.
На Вовкиной «вилле» стоял огромный букет роз, самых настоящих, красных. Оказалось, это для меня по Вовкиной просьбе притащила девушка Тома из «радиобиологической лаборатории», а попросту – из припятских теплиц. Начальник теплиц Николай Иванович Артемов и Томка жили в том же доме-теремке.
Сама Томка курила на лавочке в саду, отгоняя комаров. Мы с Володей сели рядом. У Томки – курчавые темные волосы; милая улыбка открывала прокуренные черные зубы.
– Я здесь за ребятами ухаживаю, за всем отделом науки, они у нас в Зоне самые умные, самые красивые! – Она заразительно засмеялась. – Вот, обещали меня взять к себе в «Комплекс», а то мой начальник – такая сволочь, совсем замучил… Только я им говорю: зачем я вам, вы – физики, а у меня и образования-то нет, я – торгашка, в торговле всю жизнь работала…
Я не знала, что на это отвечать, а Тома смотрела выжидательно круглыми чистыми глазами – такие глаза, широко раскрытые, прозрачные, я видела впервые; и я еще не знала, что отныне часто буду встречать в Зоне этот взгляд, названный мною позже «феноменом птичьего глаза». И виновата здесь была отнюдь не радиация…
– Спасибо тебе за цветы, Тамара, такие классные!
– Ага, и не мутанты вовсе! А то все брехали: в Припяти через год после аварии цветы будут та-акие! Огурцы будут та-акие! Крысы будут та-акие! (Она развела руки на полтора метра.) Одним словом, мутанты!
Меня от последнего слова слегка передернуло, а Тамара опять заразительно захохотала. Она – из города Макеевки, мать-одиночка…
Вечером мы с Володей гуляли по тихим зеленым чернобыльским улочкам. Они были безлюдны и слегка запущены, но это только добавляло им очарования. Над головой висели каштаны, в садах зрели яблоки, пахло пряной летней зеленью, цветами… Мы счастливо смеялись, я вскарабкалась любимому на плечи, ехала, задевая лицом широкие каштановые листья, и даже запела…
Володя сказал:
– Надюш, не надо петь на улице!
– Да? Почему? Никого же нет!
– Да нет, не поэтому… И вообще, я зря нес тебя под деревьями, – пробормотал он, осторожно опуская меня на землю, и в его взгляде я прочла внезапную тревогу и сожаление. – Вот черт! Не подумал…
У меня потемнело в глазах. Господи! Как же это я забыла?! В упоении счастьем с любимым я совершенно забыла, где нахожусь! Мне казалось, что мы гуляем на даче или приехали отдыхать в какое-то приятное местечко…
В этот момент я, наверное, впервые осознала, какие жестокие и коварные шутки может играть с человеком радиация… Впрочем, степень моего ужаса и Володиного мимолетного испуга почему-то несоизмеримы.
Формально одежду и обувь, которую носишь в Зоне, вывозить за ее пределы запрещается. Поэтому запрещено, естественно, носить в Зоне свои вещи.
Но тут возникают многочисленные вопросы. Как, например, не вывозить рубашки, если стирать их на месте невозможно (днем воды у нас в квартире не было), а казенные полагается менять на складе спецодежды один раз в три месяца и брать не больше трех штук? И как – совсем уж непонятно! – как не ходить по Зоне в своей одежде, если никакой другой нет? Я вот, например, приехала на три дня, вела переговоры с начальством, нигде не пряталась, открыто ходила в светлых летних юбке и блузке, заметных на улицах Чернобыля, как революционный флаг над Бастилией, – и никто не только не заставил меня переодеться, но даже и не остановил.
Володя, правда, получил уже костюм защитного цвета и сомнительного фасона, но штаны ему были сильно велики; а казенные ботинки и вообще носить оказалось невозможно, такие они неудобные, тяжелые и безобразные. Куртка, правда, подошла; он ходил в ней, в джинсах и в новых импортных летних туфлях, купленных мною по случаю, – следовательно, в Москве будет ходить в том же, поскольку других джинсов и туфель у него, честного инженера, просто нет.
Дома наконец-то дали воду. Правда, из горячего крана шла чуть теплая, а из душа не капало совсем. Тем не менее я залезла в ванну и с удовольствием долго лила воду на себя, набирая в ковшик из крана. Потом, увидев под раковиной коробку с порошком, решила постирать Вовкины майки и полотенца, сделала в ведре пенящийся раствор, опустила в него руки… и тут только с ужасом обнаружила, что на коробке написано: «СФ-2У. Средство для дезактивации оборудования и военной техники. Дозировка: для дезактивации танковой брони – 1 столовая ложка на 10 литров воды».
Как ошпаренная, я выскочила из ванной и нос к носу столкнулась с одной из наших неприветливых соседок – в комнате напротив жили три женщины, но они почему-то с нами не здоровались и не разговаривали – может, мы очень уж им ночами мешали? Но в тот момент я забыла об этом:
– Ой, простите, помогите, пожалуйста! Представляете, я начала стирать полотенца в том порошке, что был под раковиной, руками!!! Что теперь со мной будет?!
Женщина с удивлением воззрилась на меня. Потом хмуро сказала:
– А ничего не будет. Стирайте дальше. Только много не берите, этот порошок здесь не достанешь, надо беречь.
(Пожалуй, с точки зрения радиационной безопасности это было единственное мое верное действие в Зоне.)
Ужинать мы пошли в столовую на улице Кирова, тот самый барак, что я видела вчера днем. Огромный, как ангар, в народе он был прозван «кормоцех», «кормушка», «эс тэ о» (СТО – до сих пор не знаю, как расшифровывается эта аббревиатура), и там питалась бо́льшая часть ликвидаторов. Перед ним на земле блестела огромная лужа – в корыто для «дезактивации» постоянно текла вода из протянутого откуда-то шланга, а из корыта она, естественно, вытекала на асфальт. С большим трудом мне в моих босоножках удалось преодолеть это препятствие, не замочив ног, как и нескольким женщинам, неуклюже скакавшим рядом. Никаких других средств контроля и борьбы с радиацией и здесь не было.
Внутри, в неярком свете дневных ламп, открывалась взору картина слегка фантасмагорическая и немного пугающая. Сотни людей в одинаковой одежде сидели за колченогими столами и ели алюминиевыми ложками и гнутыми вилками из железных мисок, стоящих на подносах; другие толпились в очереди у стойки раздачи, протянувшейся во всю длину зала справа. Над всем этим оруэлловским, из «1984», пейзажем на балкончике торчал одинокий глаз телевизора.
Впрочем, в очереди меня пропустили вперед; Вовка был рядом, хоть и виновато улыбался, как бы извиняясь за все это, но рядом; по телевизору крутили мультики, «Ну, погоди!». Мы обменяли два Вовкиных талона с надписью «Ужин» на два подноса с мисками супа и мяса с картошкой, стаканом чая и пачкой сметаны.
Уплетая этот «ликвидаторский» ужин, я старалась не смотреть по сторонам: у этих людей, сидящих вокруг, которых я бесконечно уважала за героизм, за святую самоотверженность, были такие пустые лица, что у меня внутри начало шевелиться что-то нехорошее, что-то похожее одновременно на сомнение и на ужас…
На следующий день я уезжала. Сначала спецавтобусом в Киев, а потом – поездом в Москву. Перед отъездом забежала к Троицкому, и он на внушительном бланке напечатал для меня что-то вроде вызова: «Товарищ Петренко Н. П. приглашается для работы в обслуживающем персонале Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС и в ОИиМС. Просьба оказывать содействие».
Странная аббревиатура меня заинтриговала:
– А что это – ОИиМС?
– Ну вот, приехали. Что же ты, не знаешь, где работать собираешься? ОИиМС – наш отдел: отдел информации и международных связей.
Юридической силы эта бумага не имела, никаких гарантий не давала, но кое в чем мне все же помогла: я показала ее начальнику вокзала в Киеве, и он продал мне билет в Москву на тот же вечер без очереди, хотя официально билетов из Киева на ближайший месяц не было никуда.
Я ехала домой, чтобы через три дня вернуться обратно. В Зону. Насовсем.