Я все-таки поехала на вокзал. Во-первых, я работала в Зоне. Во-вторых… нет, видимо, в самых первых, я не могла бросить Володю.
У нашего вагона я наткнулась на парочку: на шее у моего мужа висела Карина. Я даже услышала, как та говорила: «Зачем она тебе? Я же лучше…» Зато еле стоявший на ногах муж заметил, наконец, меня и, оттолкнув кандидатку, устремился в поезд. На сей раз нам удалось взять билеты в вагон СВ, и мы были в купе вдвоем.
Володя повалился на полку, а я выхватила из его сумки остатки коньяка и ремень. Сделав огромный глоток, я занесла ремень над его головой, он успел прикрыться руками, и я стала лупить его куда попало со всей страстью. Отхлебывая коньяк для куражу, я била ремнем любимого, все еще безумно любимого… а он, рыдая, просил прощения. Кончилось это однозначно, как всегда: мы снова сплелись в объятиях, благо двухместное купе СВ позволяло…
И вот снова штаб Минатомэнерго и кооперативный туалет – предвестники Зоны. Правда, в этот раз я не знала, что моя вахта растянется почти на два месяца. И что я не буду из-за этого психовать. То есть психовать буду, но не из-за этого.
Первая новость: в Зону приезжала съемочная группа Юриса Подниекса! Подниекс, латвийский режиссер-документалист, был на пике славы, о его предыдущем фильме «Легко ли быть молодым» говорили повсюду, он собирал призы в разных странах мира.
Я расстроилась: очень хотелось познакомиться с культовым режиссером. Но уже не получится, он уехал до нашего возвращения.
Оказывается, пока мы занимались глупостями в Москве, Юрис успел снять Жору и его дом-музей, иконы и Жорины комментарии… Выяснилось также, что он снимал в отделе, интервьюировал Валенко, ездил в чернобыльскую церковь, ныне заколоченную… Фильм о Чернобыле стал первой частью серии из пяти документальных фильмов Подниекса под названием «Мы», заказанной английским телевидением и вышедшей в 1989 году.
Интересно, что Валенко в англоязычном варианте фильма не был назван по имени. Сопровождаемый субтитром «Новые менеджеры атомной станции», он вещал с обычным апломбом и врал, как обычно: «Ну, Леклерк тут был… это самый главный вождь по атомной энергетике, французский… он такую фразу как-то обронил в беседе: если бы такое было во Франции, то мы все бы разбежались. (Хихикает.) Я думаю, что французы бы действительно разбежались. Вообще, не для записи, я вам скажу так: вот я наблюдаю много – бабники очень боятся сюда ехать. Ну а французы… (Гнусно хихикает. Подниекс задает вопрос: а как насчет русских?) Да у нас тут есть такая поговорка: даже тысяча рентген не сломает русский ч… ха-ха-ха».
Зато Жора красовался на фоне икон как «Г. Бессонов, историк искусства» и, ухмыляясь в усы, рассказывал: «Вот, пожалуйста: две с половиной тысячи распадов на иконе… это дикость, конечно, когда святая вещь несет смерть. Она не сейчас принесет, она потом, вашим детям, принесет…» Показывал пустые рамы: «Какие иконы тут были, можно только догадаться! Посмотрите, какая работа! Еще месяц назад тут была икона. Потом дом разбили, оклад выбросили… вот, видите, какие киоты, они их не берут с собой, мародеры…» – «А вы не боитесь дотрагиваться до них?» – спрашивает Подниекс. «А я потом руки мою», – с интонацией записного хитреца отвечает Жора и демонстрирует свою любимую Чернобыльскую Мадонну.
Юрис Подниекс погиб четыре года спустя при очень странных обстоятельствах. По официальной версии – утонул, ныряя с аквалангом. Он был прекрасным пловцом и с аквалангом плавал мастерски в течение многих лет.
Уезжая на межвахтовый отдых, мы сдавали черную «таблетку», которую полагалось всегда носить с собой в Зоне. А по возвращении нам ее снова выдавали. Правда, с тех пор как я работала на радио, у меня никто «таблетку» не требовал. А мне что, делать нечего – бегать по Зоне и искать, кому ее надо отдать? Так моя «таблетка» зажила в моем кармане бессменно. У Вовки, правда, отбирали эту пресловутую «таблетку» в «Комплексе», но когда мы решили все-таки выяснить, какие с нее снимают данные, оказалось, что в табеле (Володя умудрился проверить) записано: «0,01». На каждой вахте. Без изменений.
Потом оказалось, что у всех его коллег было написано то же самое. Мало того, работники, которые не выезжали в Припять и на могильники, имели такую же запись. Что означала эта таинственная цифра?
Иногда, правда, у кого-нибудь появлялся другой персональный дозиметр, в виде шариковой ручки, и это было круто. Впервые я его увидела у Жени. Женя объяснил, что надо смотреть в торец ручки, там будут видны цифры, и это как раз доза индивидуального облучения. Такой дозиметр назывался «прямопоказывающий».
Показывал-то он прямо, только вот что? Как эти цифры интерпретировать? Даже очень умный Женя не мог мне этого внятно объяснить. А может, я просто плохо понимала? Впрочем, все это меня уже не так сильно волновало.
Гораздо важнее были наши частые ссоры. Вот Женя – спокойный, добрый, объясняет мне охотно, а Володя – дерганый, нервный, злится часто… Хотя его можно было понять: раздел «Комбината» и «Комплекса» приближался, и он переживал из-за своей новой должности: очень хотел стать заместителем директора по науке.
Меня тоже можно было понять: перед моим внутренним взором то и дело вспыхивали картинки московского приключения с Кариной и выжигали внутренности.
А что касается наших доз, кто-то из коммуны (наверняка Женя или Миша, наши главные юмористы) рассказал анекдот, а может, настоящий случай: общались с местным жителем, из самоселов, что вернулись в свои дома после эвакуации и остались, несмотря на запрет жить здесь. Он говорит: «Гонят меня отсюдова, тут шитики!» – «Дед, какие такие шитики? Где ты их видишь?» – «Да их не видно, только они тут везде, вот и нельзя сюда поэтому».
Шутку запустили, и все мы стали радиацию называть шитиками: «У нас тут шитиков видимо-невидимо!» – и веселились.
Но руки мыть мы привыкли. Это была уже даже не привычка, это стало жестом машинальным, неосознанным, автоматическим.
Все-таки Володиным идолам, несмотря на отчаянное сопротивление администрации «Комбината», удалось создать в Зоне свою структуру. Из «Комплекса» выделилась новая единица под названием «Производственное объединение “Спецатом”». Генеральным директором ее стал Самойленко, заместителем генерального – Андреев. Начиналось комплектование штата и набор сотрудников. На должность заместителя директора по науке имелось несколько кандидатур, кроме Володи. Хоть он и был самым старшим в их отделе, но Гриша и Сергей работали с первых дней аварии, а еще к ним присоединились Толя Иванов из Обнинска, успевший защитить кандидатскую в отличие от моего неусидчивого мужа, опытный спасатель Сережа Колычев… Володя только об этом теперь думал и говорил целыми днями. Хотя иногда по ночам вдруг просыпался со словами: «А тебе теперь тоже надо будет пригласить в нашу постель кого-нибудь?» И, как я ни убеждала его, что мне этого не хочется, подолгу не мог заснуть.
К Жене приехала Нинка, и они вместе приходили на наши посиделки. Нинка, по слухам, в прошлом была дамой эффектной, даже красивой. От былых эффектов остались крашенные в цвет «красное дерево» волосы и чрезвычайная манерность. Надолго она в Зоне не задержалась, через несколько дней отбыла в свою Балашиху, и Женя снова стал приходить один. Мне приятно было с ним разговаривать, он интересовался кино и театром, ходил на «Диктатуру совести» – хит сезона в Ленкоме, смотрел в июле на Московском международном кинофестивале фильм «Интервиста» Феллини, знал репертуар МХАТа и понимал меня, можно сказать, с полуслова.
Феллини мне тоже удалось посмотреть, знакомый переводчик фильмов позвал на фестивальную премьеру в будку синхрона, и я, сначала боясь пошевелиться и вздохнуть, а потом уже забыв шевелиться и дышать, просидела в ней весь фильм – это было просто счастье!
Женя тоже восхищался Феллини. А еще он каким-то образом умудрился найти мои старые интервью: с Ефремовым, Янковским, Ахмадуллиной, Атлантовым, а главное, со Смоктуновским. Собственно, с серии интервью со Смоктуновским и началась моя журналистская карьера, случай свел меня с ним в Горьком, куда он приехал на съемки. Великому артисту оказались не чужды земные радости: мы пили коктейли в единственном питейном заведении над Волгой под названием «Прохлада», которое местные остряки окрестили «Простудой», гуляли по Волжскому откосу, подружились, насколько это было возможно, и Смоктуновский, на тот момент не дававший интервью никому, согласился на беседу со мной. Это произошло на той самой практике, где я узнала ребят из Горьковского политеха, Сережу, который теперь работал на станции… Запутанность этого мира, то ли случайность, то ли закономерность столкновений, пересечений и связей меня всегда изумляла. Очень хотелось найти им какое-то разумное, линейное объяснение.
То, что Женя разыскал мои старые интервью, тоже было невероятно. Ведь ни интернета, ни каких-либо поисковиков в те годы не существовало. Информацию нужно было искать неизвестно где и как, библиотеки выручали с книжной продукцией, но газетные статьи найти было очень трудно, разве что сами авторы хранили вырезки! К тому же авторы оставались почти безымянными: звездность была не в моде, главное – причастность к общему делу, общей газете. Помню, на последнем курсе университета я спросила преподавательницу, чудесную пожилую профессоршу, которая вела у нас спецкурс «театральная критика»: «В чем сверхидея спектакля “Господа Головлевы” МХАТа, где Иннокентий Смоктуновский в главной роли?» – «Лучше всего на этот вопрос ответил сам Смоктуновский», – сказала профессор и стала зачитывать мне выдержки из моей же статьи-интервью с актером. «Извините, Елизавета Михайловна, но это я сама писала, – не выдержала я. – А я хотела услышать ваше мнение». Как она, бедная, смутилась! Поправляя очки, полезла за газетой, вчиталась в подпись – и принялась извиняться: «О, Надя, как же я не связала с вами? Какая непростительная невнимательность с моей стороны!..» А в моей газете за серию интервью с великим артистом меня стали называть «кешеведом»…
Впрочем, все это было очень давно, в прошлой жизни. А в этой, настоящей, наконец-то появилось расписание автобусов Чернобыль – Припять! Его вывесили у продмага, от которого автобусы уходили утром каждые 15 минут, днем – каждый час, и теперь можно было, по крайней мере, планировать время приезда в редакцию.
Забавная это вещь – привычка к Зоне. Я уже чувствую себя здесь нормально: не хорошо, не плохо – нормально; не странно, не дико – именно «нормально», и в ответ на «Как дела?» говорю не задумываясь: «Ничего, нормально все»…
В Зону на встречу с ликвидаторами приехали звезды советского спорта: олимпийский чемпион по фехтованию Григорий Крисс, олимпийский чемпион по водному поло Алексей Баркалов, знаменитые футболисты Владимир Веремеев и Александр Пузырев. Валера Ворона отправил меня брать у них интервью для нашей передачи – почему-то он сам не смог, хотя очень об этом сожалел. Естественно, он сделал бы это лучше, я-то в спорте ничего не понимала и не представляла, какими известными были эти вполне еще молодые и симпатичные мужчины! Больше всего меня потрясло количество их медалей – они плотными рядами свисали с широких красных лент, которые были перекинуты через плечи чемпионов. Поскольку разговаривать мне с ними было особо не о чем, я стала нахально дергать их за эти ленты и записывать звон медалей, на фоне которого мои вопросы не казались совсем уж банальными… Так я и вышла из положения. А интервью получилось очень даже мелодичное, и, к моему облегчению, коллеги остались довольны.
На следующий день мы с Валерой запланировали записать беседу совсем иного характера.
Геннадий Анатольевич разбирал случаи отказа людей переселяться в Славутич.
ГА: Мы беседуем с ликвидаторами, пытаемся помочь им определиться. Следует сказать, что это встречи нас, в общем-то, удовлетворили. Среди членов и кандидатов в члены горкома партии только три человека сказали, что они в Славутич не поедут. Мы разобрали все эти случаи, внимательно изучили причины и пришли к выводам, что они – уважительные. Уважительные.
Я: Скажите, пожалуйста, вы ведь анализировали отказы – какие причины называются наиболее часто, чтобы не ехать в Славутич?
ГА: Акцент тут немного неправильно поставлен, как будто люди отбиваются от переезда. Хочу сказать, что туда насильно никто никого не тянет. Наши первые исследования показали, что люди просто еще не определились, не выработали свою позицию, и мы здесь стараемся им помочь. Среди тех, кто уже твердо решил не связывать свою судьбу со Славутичем и со станцией, основная причина обоснованная, потому что это люди пенсионного или предпенсионного возраста. Мы относимся к их проблемам с пониманием, им уже по состоянию здоровья нецелесообразно работать на станции. Но есть такая категория работников станции, которые отказываются от того, что они ни разу не видели! И еще ссылаются, что жены категорически против. Здесь партийный комитет и профсоюз явно недоработали.
Ага, понятно, это значит, что те, кто сопротивляется, будут иметь неприятности с партийным комитетом и профсоюзом.
Валера: Я беседовал с молодежью, им раньше действительно обещали квартиры, а теперь говорят только о местах в общежитии…
ГА: Ну, здесь будут учитываться продолжительность работы на станции, перспективность семьи… Например, человек, проработавший пять лет и семейный – его положение будет намного лучше, чем того, кто пришел на станцию вчера…
Я: А что предлагают ветеранам, которым немного осталось до пенсии, но они приросли душой к станции?
ГА: Этот вопрос будет рассмотрен в каждом индивидуальном случае. Люди многое отдали, работали на станции в период ликвидации последствий аварии, запустили все три блока, и, конечно, они требуют соответствующего отношения. В Славутиче заканчивается строительство объектов здравоохранения на 10 миллионов рублей, в том числе финского больничного корпуса.
Валера: Вернемся к вопросу о радиационной безопасности. Последняя комиссия проинформировала людей: опасности, в принципе, нет. Это так?
ГА: Однозначно ответить не смогу – я не специалист этого профиля. Работники станции – люди опытные, могут сами разобраться в информации.
Я: Если люди уволятся со станции, им продлят прописку в Киеве?
ГА: Вопрос о прописке в Киеве будет решен после заселения первой очереди города Славутича. Думаю, вы понимаете, что заселение Славутича нельзя разделять с вопросом комплектования станции, с переходом ее на безвахтовый режим работы. Такая позиция была высказана в Политбюро ЦК КПСС.
Вот в чем дело. Бедные энергетики попали в ловушку. В Киеве у них прописка временная, на два года, и, уволившись со станции и отказавшись от Славутича, они могут лишиться всего!
А люди не рвались переезжать в «город будущего». Многие уже прижились на тех местах, куда их поселили после аварии, в Киеве например, и, конечно, не хотели менять его на захолустный и сомнительный во всех отношениях Славутич. Однако в строительство этого города были вложены огромные средства, и с первых дней его закладки пресса – и центральная, и, уж само собой разумеется, местная – всеми силами доказывала, что лучше этого «города XXI века» нет на свете. Переселение, таким образом, получалось добровольно-принудительное.
Я решила поговорить с женским коллективом – Геннадий Анатольевич ведь клеймил невежественных жен, которые отказываются от своего счастья! Со своим неизменным диктофоном я заглянула в соседний отдел и наткнулась на Римму Малютину. Она была женой Володиного приятеля – очень симпатичная и за словом в карман не лезла.
– Ох, Наденька, ведь нас еще и уволить хотят – всех, кто отказывается ехать в Славутич! А по какой статье – не знают, вот и рожают сейчас новую статью, мучаются…
Мне обязательно нужно записать эти мысли…
Боже, это было такое счастье – наша Кара-Балта! Тот самый киргизский город, название которого переводится как Черный Топор, где мы прошлой весной, скрываясь от милиции, впервые жили в гостинице вместе… Боже, неужели это счастье никогда не повторится?..
Я его очень люблю. Но я его боюсь. Он пытается давить на меня, но говорит, что я пытаюсь давить на него. Может быть, действительно, это я виновата? Ведь я не хочу ссориться, но часто ссорюсь, потому что не могу иначе; а если знаю, что права, но ухожу от ссоры, то уношу в душе раздор.
Еще я боюсь надеяться. На отдых, на радость, на веселье. Потому что долгий опыт совместной жизни показал, что никогда нельзя предсказать, чем закончится этот отдых, не обернется ли в одно мгновенье веселье – скандалом, а радость – слезами. В какой момент нежная и чувственная любовь вдруг сделает сальто и – ап! – вместо нее, как в фильме ужасов, оскалится отвратительная грубая склока, – предвидеть невозможно.
И я боюсь… Сказать не то слово, сделать какое-нибудь неверное движение. За глупый нечаянный промах он может ударить под дых – не физически, конечно, но так, что воздух мгновенно пропадает…
Вместе мы пока одни на свете. Друг для друга мы идем на все, на удовлетворение любого желания. Оборотная сторона этого и была – вызов Карины, бывшей Вовкиной любовницы…
Острота боли уже прошла…
Зато до сих пор меня трясет от ночи в поезде… Светлую нежность сменила болезненная страсть. Безудержную страсть тоже сменила болезненная страсть. Не могу понять, sic volo? [1]
(На всякий случай поясняю: бросать я никого не собираюсь).
Торопилась-дописывала, для этого даже пошла на интригу. Вовка ждет, опять засыплет упреками, что я не вовремя, что книжек по психологии не читаю; пришлось сказать, что пишу ему письмо. Все-таки он отнял у меня дневник. Не могу поручиться, что снова не влезет в мои записи, и это опять плохо кончится. Местами, правда, я по-прежнему пишу для себя, но потом приходится ориентироваться на него и разъяснять.
Миниатюра закончена, прибежала с «письмом» – а он спит… Опять я не права: не жалею, спать не даю! Опять – страх, страх… Порой я в этом страхе начинаю терять почву под ногами.
А эти дни, когда просыпаешься от счастья… восточные базары, ежеминутное ожидание и приход чуда… где они?
Заседание профкома ПО «Комбинат». Мои радионачальнички отправили меня – понятно, кому охота отсиживать пятую точку и слушать скучищу!
Против ожиданий, соскучиться мне не дали. Милый человек Саша Забирченко, заместитель председателя профкома, говорил таким забавным языком, что я еле сдерживалась, чтобы не прыснуть от смеха.
О нарушении правил торговли. На этой неделе ОРС продавал в Чернобыле колбасу и ставриду. Профком не против этой продажи, но она должна быть в упакованном виде! Комиссия общественного контроля должна была за этим следить, чего она не сделала. Нами был вызван начальник чернобыльского отделения Покрасов, которому было строго указано за то, что он разрешил. Вот.
Вторым вопросом мы смотрели согласие на увольнение. Значить, администрацией было дано два представления на увольнение Бижука и Загурского за распитие спиртных напитков и невыход на работу. Загурский в отпуске, мы его не рассматривали, рассмотрели Бижука. Исключили его из профсоюза и дали согласие.
Третий вопрос – за невыкупленные путевки. Стоим перед фактом: к нам приходит разнарядка на путевки, мы их распределяем. Вроде есть фамилия, есть разрешение врачей на то, чтобы человек выкупил, он дает согласие, а за один день заявляет: «Я путевку брать не буду». Поэтому мы приняли постановление: тем лицам, которые без уважительной причины отказываются, мы путевок давать больше не будем. Приняли единогласно.
Еще награждения. Основное условие для премирования работников «Комбината» – непревышение затрат по ЛПА. А почетное звание «Отличник атомной энергетики» получают: Безнос, Выгоняйло, Дубчак, Зюзин, Распирка…
После выступления Саши обсуждали случившееся в Чернобыле ЧП. Под строжайшим секретом нам сообщили, что в УЖКХ родился ребенок! За разъяснениями пригласили врача медсанчасти 126, где случайно обнаружили, что работница Управления жилищно-коммунального хозяйства была на последних днях беременности. Женщину сразу же уволили и вывезли из Зоны, но среди врачей поднялась нешуточная паника: это посчитали их проколом, обвинили в недостатке разъяснительной работы.
Странно, на моей памяти разъяснений в МСЧ 126 как раз было предостаточно, с избытком даже… Но как эта женщина решилась скрывать беременность до последнего? По-моему, людям в здравом уме это невозможно понять!
Не успев оправиться от потрясения, я побежала в ОРС – отдел рабочего снабжения, провинившийся «продажей колбасы в открытом виде»: в нем тоже шло совещание, на котором мне нужно было отметиться.
Там говорили о дефиците, об импорте: «Дают его очень мало, лучше бы вообще не давали! Только настраивают работников друг против друга. К тому же нет ходовых размеров. Помещение магазина “Промтовары” крошечное, если выбрасывают какой-то дефицит, начинается война просто! Сносят двери, стойки! Зато продмаг занимает огромное помещение, но в нем ничего нет. Почему?..» Ну да, кроме неупакованной ставриды… Зато в Правкомиссии у Валенко есть любой импорт и дефицит, и никто ему дверь не сносит.
Галочка Питенина, наша подруга из Припяти, недавно перешедшая на должность продавщицы в продовольственном, высказалась дельно: «Почему у нас в магазине нет никакого дозконтроля? Ведь люди с работы заходят, могут занести «грязь», загрязнить продукты! Посадите, наконец, дозиметриста у входа!»
А перед моим уходом из профкома Саша Забирченко отвел меня тихонько в сторону:
– Скоро придут путевки в соцстраны, хочешь? Оставить тебе? Только пока не знаю куда…
Я чуть не задохнулась:
– Ой, Саша! Ну конечно! Спасибо!!!
Вот так удача!
Сегодня днем я снова ездила в Припять. Я была там в последний раз в сентябре, и для начала меня очень поразили изменения ландшафта. Там, где я осенью фотографировалась в «рыжем лесу», зияли пустые пространства, пески, и только сосна-памятник в виде трезубца торчала одна на голом плоском поле… Там, где мы тогда проезжали поселок Янов, дачный райончик Нахаловку – снова пески, ровная желтая земля, и только слева за Нахаловкой насыпи, курганы… И дальше – огороженный дачный поселок начальства станции – не хилые халупы Нахаловки, а официальные обстоятельные дома, теперь нежилые, запущенные, – а между ними и по ним ползает танк и ломает стены стволом орудия и сокрушает гусеницами обломки. Мертвый город, весь в колючей проволоке, с пустыми глазницами окон – за КПП… Я впервые была там, где каждый день работает мой Вовка, впервые вошла в некрасивое грязное здание «Комплекса» – бывший завод «Юпитер». Когда я увидела Вовку в его кабинете, я одновременно обрадовалась и сжалась внутренне – до кома в горле, до слез. Потом мы обедали в их столовой, в окна било солнце, играла ресторанная музыка, мы сидели напротив – и боже! Как томительно вдруг сжало сердце! Как обожгла мысль, впилась буравчиком: вот мы сидим, по-прежнему влюблены, погружены друг в друга и счастливы этим, сидим, как в ресторане, – где? Где?! В этом страшном пустом городе, в гнусной рабочей столовой с ее вечной гречневой кашей в железных мисках, среди «афганок» и спецовок! А мы полны друг другом, нам еще жить, жить, жить… И кто знает, не подстерегает ли нас именно в эту секунду смерть, неведомая и от этого еще более дикая… Абстрактно, со стороны, эта ситуация до того чудовищна, что не укладывается в сознании.
У меня был маршрут: «Комплекс» – Управление дозиметрического контроля – «Комплекс», и в УДК меня снова пугали цифрами, оценками и рекомендациями «уезжать немедленно».
Как же меня подавляют поездки в Припять! Вообще-то, видимо, два города-призрака очень похожи, но у нас в Чернобыле все уже стало таким привычным, почти родным, что совершенно стерлась острота восприятия. В Припяти же новизна пейзажа пробуждает в душе привычный ужас: всё здесь – запустение, разрушение, гибель…
Мой день рождения справили в Чернобыле. И было мне, между прочим, хорошо и весело, и была я «красивой и очаровательной», и любимый муж был рядом… И только странно резанул звонок университетской подружки Наташки (надо же! нашла меня!) – что-то далекое, щемящее… Наташка с ее неповторимым полухамским стилем разговора: «Где тебя опять носит? Я-то звоню в полной уверенности, что ты дома!», и я как-то автоматически перебиваю (не права же она!): «А я дома!» – и только секундой позже понимаю, что я сказала…
Какая я стала старая! Двадцать четыре года, ужас! А я и не скрываю – слишком большая на мне все время ответственность: за прессу здесь, за Чернобыль дома, да и то, что Вовка рядом… Мой Вовка. Утром я проснулась от его всхлипов.
– Что, что с тобой?
– Страшный сон, – бормотал он.
С трудом я добилась объяснения. Оказывается, ему приснилось, что я его бросила. Какая острая нежность охватила меня! Я успокоила своего большого ребенка, мы снова уснули, и проснулась я в пол-одиннадцатого со светом, с радостью в душе… Кажется, те ощущения, из-за исчезновения которых я так расстраивалась несколько дней назад, наконец-то ко мне вернулись! Мой любимый поздравлял меня, и я говорила, что я очень счастлива, ведь это – мой первый день рождения в нашей семье, мой первый семейный день рождения… Галвинь уехал на отдых, и мы были единоличными хозяевами дома, так что в одиннадцать к нам, то есть к Вовке, пришли какие-то химические деятели. Они совещались в гостиной, а мне в день рождения выпала невиданная роскошь: можно было медленно и обстоятельно привести себя в порядок. В час мы все поехали на «бобике» в СТО, пообедали в нашей гигантской, но уже привычной «кормушке»… И ведь я теперь не замечаю нелепости, дикости своего положения, этих обедов в громадном сарае в окружении работяг с черными руками и землистого цвета лицами, молча уставившихся в миску или поверх нее; в атмосфере типичной рабочей столовой, заполненной одинаковыми людьми в безобразных ватниках и шапках… После обеда мы снова погрузились в «бобик» и поехали на станцию. Сменился ветер, все таяло, солнце светило чистое, светлое, обновленное, и краски вокруг, этот индустриальный пейзаж, вода в пруде-охладителе, вентиляционные трубы реакторных блоков, законсервированные белые конструкции третьей очереди – все было такое четкое, яркое, сияющее на фоне синего, южно-синего неба…
В редакции Саша Колот тыкал микрофон в нос уборщице:
– Добрый день, дорогие друзья, у нас в гостях Мария… Маша, ну скажи!
– А, иды… нема настроения…
– Ну скажи, а?
– Нэ скажу… Тикай!
Отхохотав свое, мы подготовили завтрашний выпуск «Тридцать на тридцать». Валера с Сашей поздравили меня и отпустили пораньше.
А вечером к нам прибыл весь действующий состав Вовкиного отдела, с подарками, с закуской, с шикарными букетами (эти громадные красные цветы из припятской радиобиологической лаборатории, то бишь теплиц – не мутанты ли?). Мы с девочками быстренько соорудили не по-зонному красивый стол – такого у нас дома еще не бывало – и как-то очень весело и приятно (за исключением маленького производственного совещания, посреди ужина организованного Вовкой) просидели до часу ночи… Только в начале Томка сказала: что-то ты бледная сегодня. Я побежала в нашу спальню, к трюмо, и, вытащив парадную косметику, накрасилась еще больше, хотя и так уже была в макияже… И вот, собирая комплименты, «красавица» в шикарном наряде, который специально для этого дня привезла, размалеванная под Совинцентр, – я все же временами ловила и отгоняла мысль, что чувствую себя немного странно… я бы сказала, чуть-чуть дико – среди «афганок» и грязных рабочих свитеров. Представление о нашей жизни будет неполным, если не добавить, что, когда ребята, вовсе не пьяные, тихо шли спать в общежитие, в конце нашей улицы их взял ночной патруль в количестве восьми человек, и они прошли унизительную процедуру экспертизы и мольбы. Им повезло, удалось-таки уговорить отпустить их. А я после ухода гостей взялась воспитывать Вовку: нашел время опять говорить о работе, ни на секунду не может отключиться, хоть бы обо мне подумал! Хорошо «освеженный» Володя вяло оправдывался, потом расстроился и снова зарыдал. Боже, какая я жестокая! Довела его до слез! Я принялась утешать его, мгновенно растаяв. Бедный мой мальчик… Как же я его люблю…
Утром следующего дня я встречалась со вторым секретарем Славутичского горкома КПУ Владимиром Удовиченко по прозвищу Удав. Впрочем, прозвище оказалось простой производной от фамилии, а вовсе не характеристикой. Владимир Петрович был человеком вполне симпатичным, прогрессивным.
И вот что я, наконец, узнала:
В январе 1988 года в ПО «Комбинат» работало 6162 человека.
В процентном соотношении:
71 % рабочих,
22 % ИТР (инженерно-технических работников),
23 % женщин, из них 21 % в возрасте до 30 лет,
16 % из общего числа работников не достигли 30-летнего возраста.
После обеда мы с Сашей Колотом готовили материал о культурной жизни Зоны. За нее в Зоне отвечал Евгений Петрович Закодлюка, начальник штаба по культурному обслуживанию. А назавтра у меня была назначена беседа с правой рукой начальника Припятского ОБХСС Музыченко. Ирония судьбы, думала я, по логике вещей им бы фамилиями поменяться!
З: В ближайшее время нас ожидает приезд вокально-инструментального ансамбля «Настроение» из Киева. 27-го числа он будет гастролировать в вахтовом поселке Зеленый Мыс, а 28-го в Доме культуры города Чернобыля. Начиная… начиная… нет, ты задай вопрос о марте месяце!
Я: Хорошо. В марте какая у нас культурная программа намечается?
З: В марте месяце у нас намечается интересная программа с участием многих коллективов, как киевских, так и гастролирующих. С первого по пятое число будет очень известная, популярная группа – джаз-ансамбль «Каданс» из города Москвы. Очень интересную программу планируем на праздничные и предпраздничные дни. Это имеется в виду Международный день Восьмое марта…
Да уж, отношения с русским языком у него, судя по всему, непростые, отметила я про себя. А Закодлюка продолжал, утверждая меня в этой мысли:
Видели в Зеленом Мысе, возле концертной площадки, построен небольшой такой как бы парк отдыха? Думаю, мы сможем проводить там самые довольно разнообразные, сложные культурно-массовые работы… конкурсы, дискотеки летом, встречи не только с эстрадными певцами, но и с писателями, режиссерами, кинодраматургами и самыми… самый большой круг будет… В Славутич приглашаем для обслуживания строителей коллективы из Черниговской филармонии, киевских артистов Укрконцерта, в общем, кто поедет… И еще хочется сказать в конце, что мы будем стараться, чтобы программа культурная была самой насыщенной, но беда состоит с посещаемостью. Мы все-таки хочем приучить всех проживающих к самым разнообразным видам искусства, чтобы приходили и на концерты филармонические… поэтому мы всем говорим: добро пожаловать в наш Дворец культуры, и желаем хорошо провести ваш культурный до́суг.
Оказалось, что в марте приедут в Зону: заслуженный артист Украины Николай Мозговой, вокально-инструментальный ансамбль «Кобза», киевский театр пантомимы, ансамбль «Родные напевы», народный артист СССР Николай Кондратюк… В 1988 году деятелей искусства, желавших посетить нас, стало намного больше, чем в начале ликвидации.
Сергей Юрьевич Музыченко оказался приятным человеком. Мне его представил начальник ОБХСС Припятского городского отдела внутренних дел майор милиции Анатолий Ефимович Ильницкий, колоритная фигура, человек бесстрашный и веселый. Этот Ильницкий совершенно изменил мои представления о милиции. Перевернул, можно сказать. Он остроумно шутил и интересно рассказывал. Себя охарактеризовал так: «Я ликвидирую ликвидаторов с декабря 1986 года», а про сегодняшнюю Зону высказался следующим образом: «Здесь сейчас – самый махровый период застоя». Еще до того как Сергей Юрьевич стал мне показывать материалы, собранные им за последний год, Ильницкий задал тон:
– В вашем отделе числится три чайных сервиза по 640 рублей каждый (это учитывая, что моя журналистская зарплата была 140 рублей) и один – за 800. Самый дорогой, самый тонкий ленинградский фарфор, ручная роспись… И кто эти ликвидаторы, которые пьют из них чай? Все эти сервизы числятся у Ваховского, коменданта вашего, и один уже «разбит». А заму Гнатенко по быту Синюкову, тому самому, для которого готовили дом, где вы сейчас живете… Что, Надежда, вы не знали, что этот дом был предназначен заму генерального?
Я и не подозревала! Правда, Володя, когда мы впервые зашли туда, действительно, очень удивился… кажется, даже сказал что-то вроде: наверняка эта вилла готовилась для большого начальника из «Комбината», они теперь локти кусают, да, точно, так и сказал… Ильницкий увидел просветление в моих глазах и продолжил:
– Так вот, заму по быту Синюкову купили на аварийные деньги набор хрустальных рюмок – богемского хрусталя, между прочим, – что, спрашивается, он из них пьет в зоне трезвости?
Музыченко вступил в разговор. В руках у него оказались бумаги, испещренные цифрами.
– А то, что все они, и Валенко первый, живут в Киеве в гостиницах, хотя уже получили там квартиры? Держат номера люкс месяцами! И не только для себя, вот, смотрите: Плотников, зам Синюкова, заплатил из комбинатовских средств 2762 рубля 40 копеек за свой номер люкс и 2178 рублей за номер своей любовницы Митрофановой – учительницы, которую устроил сюда на должность ведущего инженера! Вы представляете, сколько респираторов или «афганок» на это ушло! Так они же еще себе командировочные выписывают плюс к стоимости люксовых номеров! Живут за счет «Комбината» месяцами и глазом не моргнут… А в Зоне! Посмотреть на их зарплатные ведомости, так они только и делают, что сидят на могильниках или на станции! Вот скажите, вы видели, чтобы Валенко ездил на могильники?
Я не знала, что отвечать. Я ведь с ним никуда не ездила, кроме Киева, когда он приготовил мне ловушку. А он сопровождал гостей Зоны… но в отчетах о приеме ни разу мне не встретилось слово «могильник»!
– Вот видите! Если бы он хоть раз на могильник заехал, точно бы все услышали… А вот еще: в вашу Правкомиссию поставили дорогущие югославские мебельные гарнитуры «Зина» и «Елена», а еще один, «Европа», привезли в Зону, оформили через мебельный магазин – пять тысяч рублей! – провели через склад, и где-то он сгинул. В общежитиях будто бы – вы представляете в общежитии ликвидаторов гарнитур за пять тысяч?
Нет, я не представляла. Односпальные железные кровати со стонущими пружинами представляла хорошо, очень они меня травмировали на первой вахте. А вот импортный гарнитур никак туда не вписывался.
– А вот еще цифры, – продолжал Сергей Юрьевич возмущенно. – На 117,6 тысячи рублей ненужного на складах – и нет того, что необходимо. Срываются поставки белья, посуды – и никто не несет за это ответственности…
– Мы поймали заведующую производством столовой спецаппарата, – опять вступил Ильницкий. – Наворовала продуктов, оттащила мешок в подвал. А там случайно сантехники на него наткнулись и забрали. И едят себе эту югославскую ветчину. Так она, конечно, подняла крик: «Мои продукты! Где?!», нашла этих несчастных сантехников, отняла оставшиеся банки. А нам стало известно. И какой шум поднялся в спецаппарате из-за того, что мы этим занялись, если бы вы знали! А почему они так заволновались? Ясно же, потому что это их всех лично касается, у каждого рыльце в пуху… Скажем, не хочет руководитель завтракать в столовой, берет домой банку консервов – ту же ветчину югославскую, – а еще ему надо кофе, а за банку кофе сколько талонов нужно отдать? А талонов этих у них миллион, мы их никогда не учтем, вот и мухлюют как хотят…
– Вы знаете, я слышала, что в ночь на двадцать четвертое в столовой спецаппарата устроили пьянку до четырех утра…
– Я тоже слышал. Но нас там не было, к сожалению. Не успели поймать их с поличным.
– Анатолий Ефимович, спасибо вам за доверие, за правду! – не выдержала я.
– Хотите сказать, что здесь это редкость? – парировал умница Ильницкий. Музыченко улыбался.
Мы засиделись в их отделении в Припяти, за окном была уже черная ночь, и я вдруг вспомнила, что сегодня концерт в чернобыльском Доме культуры, который организовал, в частности, мой муж. Мои новые друзья посадили меня в милицейскую машину, и она доставила меня домой. Там уже никого не было, но в окно я увидела выходящего из своего дома Жору.
22:00. Мы с Жорой в чернобыльском ДК слушаем хвост концерта Киевского КСП. Ребят привез Юра Косин; первый после аварии концерт в Припяти и еще один, в Чернобыле, организовали они с Вовкой. Вовка сидит в зале с Толиком Ивановым, мы с Жорой садимся в том же ряду, но отдельно. И я вдруг ловлю себя на мысли, что мы с Вовкой еще ни разу не были вместе в театре, в концертном зале! Ведь у нас не было ни одного культпохода, за исключением, в самом начале нашей истории, посещения кинотеатра «Звездный», где показывали «Пролетая над гнездом кукушки» – фильм, который я знала, обожала и хотела обязательно показать своему мужчине. Вовка тогда прослезился, потом долго повторял, что он так понимает Николсона, так понимает! Любопытно, что он отождествлял себя с героем фильма… И вот, получается, сегодня мы – впервые на концерте. Чернобыльский Дом культуры, весь зал – все те же ватники… Судя по хвосту, концерт был не очень удачным, хлопали вяло: каэспэшные песни, по-моему, более камерные и рассчитаны на узкий круг любителей «за дружеским столом». Но какая же тишина повисала в зале на каждом выступлении! Рабочие, солдаты – как напряженно они слушали! Что это? Эффект чернобыльской оторванности от мира?
После концерта все вместе пошли в Жорин дом-музей, где гостей разместили на ночь; сидели до двух за чаем, слушали их, потом они двинулись, собственно в «музей», рассматривали коллекцию: «балдели», сказал Жора. А мы ушли спать.
И вот еще: пока я слушала эти каэспэшные песни, рвущие душу, – вдруг все поплыло в голове как-то некстати; вспомнила девочку Карину с ее неосторожным, пока мы еще не окончательно напились: «Я представляю, что будет!», всплыли детали, другие встречи – с его женой, с лаборанткой в первый вечер, с еще одной подругой (наверняка любовницей) Милой… Странно, что мне это так лезло в голову, ведь я считала, что ревность – чувство низменное, презренное и мне незнакомое.
После создания «Спецатома» мной был запланирован «круглый стол» с его ведущими сотрудниками: Андреевым, Гришей, Володей, Толей… Я собиралась записать их размышления о ликвидации и о необходимости создания новой структуры для предотвращения будущих аварий, обработать в статью и отправить в «Новое время», прогрессивный журнал с репутацией честного стража перестройки и проводника гласности.
В ночь перед собранием, на котором должна была решиться судьба «Спецатома», Володя долго не мог успокоиться. Я подсунула ему валерьянки, которая была у меня всегда наготове. Он, наконец, уснул. А я потихоньку выбралась из его сонных объятий и села на кухне набрасывать черновик к будущей, такой важной для меня публикации:
И все-таки я еще и еще раз убеждаюсь, что – как бы ни был журналист хорош, умен, опытен, как бы замечательно он ни знал теорию, – Чернобыль глазами приезжающих – это абсолютно не то, что Чернобыль глазами живущих. В нас настолько сильна первоначальная установка, что с нее сбивает лишь потрясение, причем, вероятно, не разовое, а многократное, постоянное. Я адаптировалась к истинному Чернобылю, увидела его изнутри, без искажений – через четыре с половиной месяца работы здесь. Очевидно, есть люди более проницательные – однако знаю, что у всех знакомых, во всяком случае москвичей, период адаптации был достаточно долгим. Безусловно, есть журналисты более опытные, чем я, – но им, к сожалению, либо не удалось увидеть изнанку Чернобыля-1987, либо они попали под крошащий души маховик, который начал с бешеной скоростью раскручиваться в Зоне примерно через год после аварии. Листаю книгу В. Губарева «Зарево над Припятью» и – да простит меня автор, я с огромным уважением отношусь к его знаниям в области атомной энергетики и опыту завотделом науки «Правды», – ловлю себя на ощущении сродни зубной боли: опять то же самое… нет, не ложь, вовсе нет; все это – правда, но – не вся правда… Сквозь патетико-оптимистический тон повествования проступает та самая «установка», с которой и я восемь месяцев назад приехала сюда. Установка на «общую беду», «общую боль», патриотизм и героизм, – какой боли мне стоило отказаться от нее! А вот и фактические данные, безапелляционные утверждения – и снова не ложь, просто отдельные, порой ошибочные, хотя вполне честные, мнения отдельных, порой не владеющих ситуацией, хотя вполне компетентных людей выдаются за истину в последней инстанции. Наверное, тоже без всякого злого умысла, а просто по естественному здравому рассуждению что этим людям, специалистам в данной области, можно доверять.
Здесь, в Чернобыле, я отвыкла от словосочетания, в котором название городка фигурирует рядом со словами «беда», «боль». Но здесь, через познание изнутри, Чернобыль действительно стал моей личной болью, от которой хочется кричать. Избитое сочетание слов обрело совсем иное содержание.
Я пишу о Чернобыле не потому, что мне есть что сказать. (Помните, у Ромена Роллана: «Первый закон искусства: если можешь не говорить – молчи»?) Я пишу о Чернобыле потому, что больше не могу молчать. Надежда, что многое можно еще исправить и это может зависеть от объективности тех, в чьих руках перо, – эта надежда дает мне право.
Следующий день… был день страшный. День, который перевернул мою жизнь. По крайней мере, всю мою «последнюю» жизнь, до этого дня… седьмого марта.
В 14:30 в «Комплексе» началось общее собрание. Я приехала к началу, Володи не было в зале, и я села рядом с Гришей и Толиком. Мне показалось, что оба взглянули на меня как-то странно.
Первым выступал небезызвестный Мухин, зам генерального по науке. (На каждом заседании он тут как тут, вот спрашивается, когда он наукой занимается?)
– Спецпредприятие «Комплекс», как мы знаем, занимается дезактивацией территории и объектов. От него собирается отделиться самостоятельная единица – производственное объединение «Спецатом». В его задачи будет входить разработка новых методов дезактивации и новой техники. В тридцатикилометровой зоне остаются еще некоторые загрязненные территории, но их площадь неуклонно уменьшается, так что в перспективе на базе «Комплекса» будет создан завод по переработке радиоактивных отходов. К 1995 году численность персонала составит шестнадцать тысяч человек, включая «Комбинат» и три с половиной тысячи работников атомной станции. В Славутич к этому времени заселим шестьдесят тысяч.
Вышел Андреев, одернул «афганку», сверкнул внимательным глазом.
– После долгих и непростых дебатов приказ о создании «Спецатома» подписан. Я хочу, чтобы мы помнили: у нас общая задача. Мы должны сотрудничать – «Комбинат», «Комплекс», все мы! А то ведь некоторые пытаются противопоставить наши структуры… «Спецатом» устремлен в будущее: его задача – подготовка персонала и техники к нештатным ситуациям, разработка уникальной робототехники… Ждем вас в наше новое производственное объединение, переход по личному желанию. К концу месяца штат будет укомплектован. Основные подразделения должны быть сформированы в течение двух недель, тем более что их руководители уже назначены.
Я повернулась к Грише:
– Назначили уже? И кого на какую должность?
– Володя – замдиректора, – шепнул мне Гриша.
Я обрадовалась:
– По науке? Слава богу, а то он так нервничал!..
Гриша искоса, как-то виновато, посмотрел на меня, сказал тихо:
– Нет, по административно-хозяйственной части.
– Серьезно? А кто же по науке?
В этот момент Андрееву захлопали, и вышел новый оратор – еще один зам Гнатенко Седов, временно исполняющий обязанности генерального директора. Он явно старался убедить собравшихся не уходить из «Комбината» в «Спецатом»:
– Несмотря на сокращение аппарата, мы всем найдем работу! За Припять, между прочим, отвечает «Комбинат», и мы обещаем всех трудоустроить и расселить. А вы хотите кого-то отделять, выделять – так мы опять запутаемся…
– Вы думаете о том, чтобы не «запутаться», или о людях, об их интересах, о справедливости, наконец? – раздалось из зала.
Я опять повернулась к Грише, но за него ответил Толик:
– Замом по науке назначили Григория.
Мы некоторое время слушали пререкания зала с руководителями. Хотя я уже слушала плохо, мне стало понятно, почему Володи нет на собрании, и я волновалась, зная его реакции. Толик посматривал на меня и что-то чертил в блокноте.
Когда собрание, наконец, закончилось, Толик вырвал из своего блокнота лист и протянул мне.
Это была картинка, нарисованная шариковой ручкой. Шикарная, с проработанными деталями, как будто кадр из мультфильма: волк, напоминающий волка из «Ну, погоди», но с огромными ушами и абсолютно безумным видом, тонет с кирпичом на шее, а от него уплывает симпатичная длиннохвостая и губастая рыбка. У волка на свитере с заплатами на локтях – надпись «Shatun-off», а у рыбки на хвосте – «Nadine».
Оказалось, Толик прекрасно рисует, как настоящий художник. Его в «Спецатоме» назначили начальником научно-исследовательского отдела.
Гриша стоял рядом, виновато улыбался, попросил:
– Надь, убеди Володю, пожалуйста, что его никто не подсиживал. Это назначение – не против него, просто Самойленко так решил, ведь начальником научного отдела в «Комплексе» два года был я… А Володя – он организатор, у него мотор в одном месте, вот и решили, что он будет прекрасным замом по административной части. Поговори с ним, а то он убежал злой, никто его остановить не смог. И спирта прихватил, вы там поосторожней, все-таки он теперь замдиректора…
Я должна была еще взять интервью у Андреева о создании «Спецатома» для нашего радио, это было срочно, передача выходила назавтра, восьмого марта. В результате мы уехали из Припяти поздно, втроем с Андреевым и Толиком, который тоже жил в Чернобыле, на андреевской машине.
Дома Володи не было, фонарь не горел. Я пошла к Жоре и нашла там троицу: хозяина, Женю и Вовку, абсолютно пьяного. Впрочем, остальные тоже были не первой свежести. Они спорили, аргументировали, убеждали, разубеждали – Жора и Женя пытались справиться с Володей. Удавалось плохо, и Жене в конце концов надоело, видимо. Он ушел, чмокнув меня в щеку на прощание и посмотрев как-то странно. (И что это сегодня все на меня так странно смотрят?) Володя спустился за уходящим Женей, постоял, покачиваясь, потом тоже решил идти домой, схватил меня за руку и потащил. Я плелась за ним, понимая, что вечер будет невеселый.
Дома Володя сразу прошел на кухню, схватил стакан, вытащил из-под раковины бутылку – к несчастью, там стояла бутылка водки, которую привез Юра Косин, а я не успела ее спрятать… Сейчас окончательно напьется.
– Вов, может, не надо? Вы уже и так с Женькой хорошо посидели.
– Ага. И он опять вокруг тебя ошивался. А ты и рада! – зло бросил он, опрокидывая полный стакан.
– Зачем ты это говоришь? Во-первых, никто не ошивался, во-вторых, чему радоваться-то? Посмотри, в каком ты состоянии… и сними ботинки, пожалуйста, ты ж из Припяти.
– Да что ты со своими ботинками! У меня судьба рушится, а тебе… Женька, ботинки… Эх, чего там, тебе все равно не понять!
– Мне не понять? А когда я горничной из-за тебя устроилась, думаешь, мне приятно было? А то, что меня диктором сделали вместо корреспондента?
– Да отстань ты от меня!!! – пьяно заорал Володя и, как был, в свитере выскочил на улицу.
Я посидела немного. Потом встала, накинула пальто и побежала за ним – ему сейчас только не хватало попасться в руки милицейскому патрулю.
В конце заснеженной улицы, в стороне реки, виднелся черный силуэт. Там дальше нет дороги, он должен повернуть обратно. Я пошла ему навстречу. Володя не шел, он бежал, качаясь. Когда он поравнялся со мной, я схватила его за руку. Он вырвался и продолжал свой безумный бег. Я догнала его напротив дома Жоры, намертво ухватила за свитер:
– Вов, пожалуйста, пойдем домой. Ты доиграешься…
– Отпусти! Уйди от меня!
Он вырывался. Я побелевшими от холода пальцами держала его толстый свитер изо всех сил.
– Нет, не отпущу, хватит дурить!
– Ах так? – Вдруг Володя развернулся ко мне, на миг я увидела белые от водки и бешенства глаза… и все померкло.
Божественные лики. Я что, уже на небе?.. А, это же иконы! Странно, почему у меня перед глазами иконы? Пока я пыталась понять, что произошло, рядом заговорил Жора:
– Слава богу, очнулась! О господи, да у тебя кровь на затылке!
Оказывается, я лежу на диване на первом этаже Жоркиного дома… а он продолжает говорить, и каждое слово как будто отдается в моей голове колокольным звоном.
– Я увидел, что ты лежишь на снегу, притащил тебя в дом. Подожди, не рыпайся, надо осмотреть твой затылок. Тут что, заколка?.. Вот это да! Чудо! Перед домом… иконы тебя хранили! Господь помог!
– Жора, что там? И где Володя? – Почему-то мне трудно разговаривать.
– Володя? Не знаю, его не видно было, – удивился Жора. – А что случилось? Это он тебя?
Тут он заметил, что у моего виска на глазу наливается синяк, и помрачнел.
У Жоры была перекись водорода и пластырь. Он заклеил мою рану на затылке и потащил меня на второй этаж, где была маленькая отдельная спальня. Там уложил в кровать и вышел.
В общем, теперь стало понятно, что случилось. Володя двинул меня в висок, и я упала. Свои длинные волосы я всегда закалывала заколкой-автоматом. Это была замечательная заколка, французская, ее привез мне из командировки папа. Такие нельзя было купить в Советском Союзе, и я очень ее берегла. Она ответила мне взаимностью, наверное, даже спасла мою жизнь. Я упала затылком на камень, и удар, к счастью, пришелся точно в место, где были заколоты волосы. Если бы не эта заколка… Она амортизировала удар, но разрезала мне голову. Железные крепления врезались в кожу, но даже не погнулись – вот ведь французское качество! Только роговое покрытие, к моему горю, безнадежно треснуло… Пока я переживала о потере заколки, прибежал Женя. Несмотря на полноту, он просто-таки взлетел по лестнице и, задыхаясь, плюхнулся на стул у моей кровати:
– Тебе нельзя к нему возвращаться. Он ненормальный, а тебе надо уезжать из Зоны.
Женя смотрел на меня такими глазами, что мне, наконец, стало ясно: он меня хочет. Он взял меня за руку, стал осторожно гладить по щеке… Женя мне очень нравился по-человечески, как друг…
После обсуждения было решено спрятать меня у Жоры, а Володе сказать, что меня отправили в больницу.
Володя не заставил себя ждать. Он заколотил в дверь, которую Жора предусмотрительно запер. Жора ждал его внизу. Он стеной встал на пороге и не впустил моего пьяного и безумного мужа. Не знаю, каким образом, но ему удалось его выгнать.
На следующий день, в женский праздник Восьмое марта, Алик повез меня в медсанчасть, и выяснилось, что у меня контузия головы, «нетяжелое» сотрясение мозга. Врачи попытались отправить меня в иванковскую больницу, я сопротивлялась, умоляла разрешить мне остаться «дома». После долгих уговоров на меня махнули рукой, велели отлежаться и – как всегда – уезжать отсюда куда подальше.
Меня погрузили в машину скорой помощи и вернули к Жоре, на его спасительный второй этаж.
Прячась за занавеской, я смотрела сверху, как Вовка, нахохлившись, вжав голову в плечи, спотыкаясь, болтался по нашей улице. Выражение его лица разглядеть было трудно, но я чувствовала, что он пустыми невидящими глазами смотрит на грязный снег. Страдание сквозило во всем его облике… Неужели я не вернусь к нему? Неужели мне надо отказаться от этой безумной всепоглощающей – и всепрощающей – любви?
Внутренности крутила ноющая тошнотворная боль. Мысль, что надо принять решение, медленно и мучительно выжигала душу, как радиационный пожар.
«ССОВ». ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ