Хоровая комната в доме Святой Агнессы прекрасно гармонирует с общей холодностью кампуса. В передней части зала стоит одинокий старинный рояль. Справа за ним возвышается огромная нежно-зеленая классная доска, покрытая нотами и неразборчивыми каракулями. Слева – лестничные марши. Каждый шаг по покоробленным светлым доскам эхом разносится по помещению.

Когда мы с Соней входим, мистер Гулсби, ссутулившись, сидит за пианино и пухлыми пальцами наигрывает мрачную мелодию. Это маленький кругленький человечек с внушительным брюшком, выпирающим из-под свитера. Густые седые усы щеточкой свисают над маленьким ртом. Глаза-бусинки выглядывают из-за очков в металлической оправе, водруженных на нос картошкой. Он прикрывает лысину зачесанными назад седыми волосами, и, несмотря на холод в комнате, у него на лбу блестят капельки пота.

Соня приглашает меня войти и откашливается, чтобы привлечь внимание учителя.

Он перестает играть и поднимает голову. Сначала смотрит на меня, потом на Соню, и мне кажется, что в его глазах я замечаю тревогу. Он делает пометку на нотном листе.

– Извините, что прерываю, мистер Гулсби, но я хотела бы представить вам Хейзел Чо. Она новый частный детектив, нанятый семьей Хэмсли.

Я вежливо здороваюсь.

– Здравствуйте, Хейзел, – говорит он глубоким басом. Мужчина немного шепелявит.

Он продолжает сидеть за роялем, и его взгляд мечется туда-сюда между мной и Соней, как у собаки в конуре. Я беру металлический складной стул и ставлю его у пианино. Стул скрипит, когда я открываю его, металл скрежещет о металл, заставляя нас обоих вздрогнуть. Я протягиваю ладонь для рукопожатия: мой стандартный способ оценить собеседника. Преступники часто неохотно обмениваются рукопожатиями, считая вас скорее угрозой, чем союзником. Бросив быстрый взгляд на Соню, учитель пожимает ее влажной ладонью. Я устраиваюсь на сиденье, вынимаю блокнот и осторожно начинаю.

– Мистер Гулсби, спасибо, что нашли время поговорить со мной.

Он моргает, а затем взгляд его серо-коричневых глаз устремляется куда-то за мое плечо. Я оборачиваюсь и вижу, что мисс Баррето все еще стоит и наблюдает за нами. По ее лицу заметно, что этот человек ей не нравится.

– Соня, вы не могли бы оставить нас наедине на несколько минут?

Она кивает.

– Конечно. Я улажу кое-какие дела и заберу вас, когда нужно будет идти на встречу к доктору Маккензи. Мистер Гулсби, пожалуйста, сообщите Хейзел все, что ей нужно.

Мужчина прочищает горло и скрещивает руки на животе.

– Да, мисс Баррето, обязательно.

Я никак не могу привыкнуть к тому, что все здесь обращаются друг к другу «мистер» и «мисс». Сразу вспоминаются младшие классы средней школы. Соня выходит из комнаты, и учитель вздыхает. Похоже, она его пугает.

– Не стоит нервничать, мистер Гулсби. Я просто пытаюсь собрать некоторую информацию о Мие и ее исчезновении. Расскажите мне об этой девочке. Как давно вы ее знаете?

Он расслабляется.

– О, что ж, я учу ее с восьми лет. Именно в этом возрасте здесь начинают заниматься музыкой.

– Какой она была? На что она надеялась, о чем мечтала?

При мысли о ней его глаза начинают блестеть.

– Она была замечательной. Именно из-за таких учеников я и стал преподавателем. Она была умной, любила учиться, в основном относилась ко всем с уважением. Хотя очень любила пошутить. Помню, как однажды она положила искусственную змею под крышку рояля, и я чуть не описался, когда открыл ее в начале урока.

Я смеюсь. С каждой минутой эта девочка нравится мне все больше. Гулсби проводит рукой по клавишам и задумчиво продолжает:

– Знаете, люди порой говорят о знаменитостях, мол, в них есть что-то особенное. Я никогда понастоящему не понимал этой фразы, пока не встретил Мию. В ней было это «что-то». Думаю, одноклассники тоже это почувствовали, потому что никто с ней не сближался. Ею скорее восхищались. Она мечтала петь на Бродвее, и у нее был талант, чтобы этого добиться. Лучшая певица, которая когда-либо выступала в этих залах, без вариантов. А я здесь уже несколько десятилетий. Я думал, что с моей помощью и благодаря нашим занятиям удастся сделать из нее звезду.

– Да, я смотрела видео. Она потрясающая. Вы хорошо ее обучили.

Он гордо улыбается.

– И в тот вечер она занималась с вами, верно? Расскажите мне о последней репетиции перед ее исчезновением.

Пальцы-сосиски Гулсби судорожно сжимаются на животе.

– На самом деле рассказывать особо нечего. У нас была обычная репетиция. Я пытаюсь научить Мию петь грудным голосом, поэтому мы много работали с дыханием. Она, как всегда, работала прекрасно. Затем, около восьми вечера, девочка собрала свои вещи и ушла.

– И вы не заметили ничего необычного в ее поведении?

Он качает головой, и мышцы под его подбородком подрагивают.

– Нет. Мия была хорошей девочкой, сосредоточенной на занятиях. С ней никогда не было проблем.

Когда он говорит, в его речи наблюдается странное сочетание глубины октавы и ритмичности. Словно лесоруб поет мелодии из шоу. Я не могу как следует разобраться, что он за человек.

– Мне сказали, что у вас вечерние занятия только с Мией, но не с другими девочками. Это правда?

Губы Гулсби кривятся, и он срывает очки с лица. Потом трет глаза и достает из кармана носовой платок, чтобы вытереть лоб. Кожа на его щеках обвисла и податливо двигается.

– Кто сказал?

– Неважно.

– Хм. Уверен, мисс Баррето.

Я смотрю на него с каменным лицом и ничего не говорю. После короткой паузы он продолжает:

– Да, технически это так. Хотя на протяжении многих лет я давал дополнительные уроки и другим девочкам. Вы должны понимать, Мия была выдающейся певицей. Она могла бы стать звездой.

– Вы все время говорите в прошедшем времени, мистер Гулсби. «Она могла бы стать звездой». Мия все еще может ею стать, если мы ее найдем. Или вам известно то, что не известно другим?

– Нет, нет, конечно нет. Я надеюсь, вы ее найдете. Это просто… просто.

– Какие у вас были отношения с Мией? Помимо занятий в хоре.

И без того ввалившиеся щеки Гулсби, кажется, впали еще глубже. Он избегает встречаться со мной взглядом.

– Я же говорил. Я давал ей… иногда индивидуальные уроки. Чтобы развить ее талант.

Я наклоняюсь вперед.

– И что же подразумевали эти индивидуальные уроки?

– Просто техника пения. Дыхательные упражнения. Я готовил ее к сольной карьере. – Он дергает себя за воротник.

– Вы вдвоем, вместе, до позднего вечера? – Я намеренно добавляю словам подтекст.

Мистер Гулсби наконец поднимает на меня взгляд, его глаза широко раскрыты и полны ярости.

– Мне не нравится, на что вы намекаете.

Он приподнимается со скамьи.

– Пожалуйста, сядьте. Я только хочу понять ваши отношения.

Мужчина снова опускается на стул, разглаживая потными ладонями мятый свитер.

– Вы когда-нибудь проводили время вдвоем вне уроков?

– Иногда. Ей нужен был наставник, кто-то, кому она могла бы довериться. Я пытался дать ей такую возможность.

– Значит, вы играли в ее жизни почти отцовскую роль?

Что-то мрачное мелькает в его чертах.

– Я… полагаю, можно сказать и так. Я хотел для нее самого лучшего.

– У Мии были близкие дружеские отношения с другими учениками?

– Не особенно. Она со всеми ладила, но держалась особняком.

– Вы знали о каких-нибудь романтических отношениях?

Мистер Гулсби снова одергивает воротник, несмотря на то что в помещении холодно.

– Насколько я знаю, нет. Мия была предана музыке. Конечно, я всего лишь учитель. Я не в курсе подробностей личной жизни воспитанниц.

Я решаю спросить напрямую. Иногда, чтобы достать плоды, нужно потрясти дерево.

– Мистер Гулсби, у вас были романтические чувства к Мие?

Он реагирует мгновенно: вскакивает с табурета для фортепиано так быстро, что тот с грохотом падает на пол позади него. Потрясла так потрясла.

– Как вы смеете! – кричит он, багровея лицом. – Я очень любил эту девочку, но только как учитель, как наставник, ради бога!

Он расхаживает по комнате, движения у него напряженные и взволнованные. В воздухе витает мускусный аромат лосьона после бритья. Он массирует рукой огромные щеки. Я не двигаюсь с места.

– Пожалуйста, сядьте. Я должна была спросить. Я не хотела вас обидеть – просто выполняю свою работу.

Он поворачивается ко мне лицом, выпучив глаза.

– Это оскорбительно! Кем вы себя возомнили? Вы ничего не знаете о Мие, об этом месте. О том, что здесь происходит. Вы просто еще один частный детектив. Пятый, по моим подсчетам. И никто из вас ни черта не сделал, чтобы вернуть девочку.

– Простите. А теперь, пожалуйста, сядьте. Если вы мне поможете, может быть, мы сможем ее вернуть.

Я поднимаю упавший табурет, и после долгого колебания Гулсби, ссутулившись, садится обратно. Он вытирает лоб носовым платком и, похоже, больше не злится.

Я открываю новую страницу в блокноте и смягчаю тон.

– Как я понимаю, вы отвечали за проверку комнаты Мии. Это верно?

– Да. Я замещал мисс Баррето.

– Когда вы проверяли ее и Пенни в ночь пропажи, обе были в своей комнате?

– Да. Я проверил их в десять вечера, и обе девочки были в постели.

– Вы уверены? Не может быть, чтобы она провернула старый трюк с двумя подушками под одеялом?

Мы с Кристиной часто пользовались этой уловкой, чтобы тайком выбраться через заднюю дверь, пока родители спали.

Мужчина фыркает.

– Нет, без шансов. Я занимаюсь этим уже давно и видел все возможные трюки. Обе девочки были в постели и пожелали друг другу спокойной ночи. Я уверен. Кто бы ее ни похитил, он забрал ее после моего ухода.

Он нежно кладет руку на пианино, словно вспоминая, как Мия пела, пока он играл. Я испытываю прилив симпатии к этому странному человеку. Хотя вопросы остаются, и это не дает мне покоя. Он был неравнодушен к этой девушке. Слишком неравнодушен, на мой взгляд.

– Мистер Гулсби, у вас есть какие-нибудь предположения, что случилось с Мией в ту ночь? Подозрения?

Он трет виски, а потом открывает рот, будто собирается что-то сказать. Затем опускает взгляд и теребит носовой платок. Я даю ему возможность собраться с мыслями. Он начинает было говорить, но, прежде чем успевает произнести хоть слово, в комнату заходит Соня.

– Извините, что прерываю, но, Хейзел, вам пора встретиться с доктором Маккензи. У него плотный график, так что я не хочу опаздывать.

Я поднимаю палец вверх.

– Дайте мне минутку, Соня. – Я поворачиваюсь к учителю. – Простите, что вы хотели сказать?

Его плечи опускаются. Глядя на руки, он шепчет:

– Нет, ничего такого. Она пела как ангел, а потом исчезла. Это все, что я знаю.

Я внимательно наблюдаю за ним, однако не замечаю признаков лжи. Взглянув на часы, решаю пока закончить с ним. Я выжала из нервного учителя хора все что могла. Тем не менее, поднимаясь, я протягиваю ему свою визитку.

– Если вспомните что-нибудь полезное, пожалуйста, не стесняйтесь, звоните.

Он кивает, по-прежнему избегая моего взгляда. Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, то замечаю стопку нот на пюпитре. Это сольная пьеса под названием «Песня Мии», написанная, должно быть, убористым почерком мистера Гулсби. Песня, над которой он работал до того, как мы его прервали.

Он знает больше, чем говорит. Я это чувствую.