Офис Томаса Маккензи словно сошел с обложки журнала «Лучшие кабинеты». Деревянный пол, который стонет при каждом шаге, покрыт квадратным ковром в персидском стиле. Вдоль стены выстроились книжные полки из красного дерева, заставленные ранними изданиями классиков, которым позавидовали бы большинство библиотек: «Преступление и наказание», «Гроздья гнева», «Божественная комедия». И эти книги не просто выставлены напоказ, как в моем кабинете, – их корешки потрескались и потерлись оттого, что заботливые руки постоянно перелистывали страницы. На левой стене висят две картины, которые я не узнаю, но они кажутся довольно старыми. На одной из них изображен греческий или римский солдат, гордо стоящий с луком и стрелами в руках и смотрящий вдаль. На другой – мужчина озорного вида в тоге и венке из винограда, пьющий из золотого кубка в окружении ластящихся к нему полуодетых женщин. Эту картину определенно нарисовал мужчина.

В центре комнаты, за столом из дерева, богато украшенного резьбой, сидит Томас Маккензи. Он просматривает и подписывает документы. За его спиной возвышается красивое трехстворчатое окно, из которого открывается вид на обширную лужайку и кампус – их я видела по пути сюда. Окна обрамлены фресками с изображениями чего-то похожего на череду ангелов и демонов.

Несмотря на то что директор сидит, видно, что его рост значительно превышает метр восемьдесят. У него длинное и худое лицо с впалыми щеками. От этого человека веет суровой серьезностью.

Соня стучит в дверной проем и представляет меня.

– Доктор Маккензи, это…

Он поднимает длинный костлявый указательный палец, призывая ее к молчанию, и продолжает писать.

Я закатываю глаза и смотрю на Соню, чьи пухлые щеки заливает легкий румянец. Кем он себя возомнил?

После того как мы целую минуту стоим в тишине, Маккензи наконец поднимает голову.

Его лицо словно высечено из гранита. Гордый лоб, выдающийся нос и острые скулы, которые переходят в сильную, но узкую челюсть. И два свирепых глаза цвета неба. На щеках и носу у него лопнули микроскопические кровеносные сосуды, из-за чего кожа приобрела красноватый оттенок. Томас Маккензи, вероятно, любит пропустить стаканчик-другой виски в конце тяжелого рабочего дня. Когда его глаза встречаются с моими, он заставляет себя улыбнуться, но скорее ради приличия. Ничуть он не рад.

– Вы что-то хотели, мисс Баррето? – говорит Маккензи, снова переводя взгляд на Соню.

Я замечаю, что женщина, которая в своем кабинете излучала такую силу и власть, съеживается перед этим человеком. Она подобострастно улыбается и продолжает:

– Доктор Маккензи, это Хейзел Чо, новый частный детектив. Ее наняла Мэдлин Хэмсли, чтобы помочь в поисках крестницы.

Маккензи кивает и прочищает горло, но ничего не говорит. Он закрывает блокнот в кожаном переплете, в котором что-то писал, и встает из-за стола. В каждом его движении сквозит предельная осторожность. Я была права – в нем по меньшей мере метр девяносто росту. Я чувствую себя на полметра ниже, чем была, когда входила сюда. Мужчина останавливается на середине комнаты. Медленные шаги выдают его возраст – я бы предположила, что ему под семьдесят или чуть за восемьдесят, – но в гибкой фигуре таится сила. Я подхожу к нему и протягиваю руку, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Мистер Маккензи, рада с вами познакомиться. У вас такой красивый…

– Доктор.

– Простите?

Он протягивает мне руку и пожимает ее. Сплошные кости, никакого тепла.

– Доктор Маккензи, мисс Чо. Я потратил десять лет в Гарварде не для того, чтобы меня называли «мистером». Здесь, в Святой Агнессе, мы используем официальные титулы. Мы считаем, что это прививает девочкам уважение к традициям и авторитету, которых, к сожалению, так не хватает в современном мире. Спасибо, мисс Баррето, это все.

На лице Сони мелькает обида, но она проглатывает ее и выходит из комнаты.

– Извините, доктор, – отвечаю я. У меня нет времени вступать в перепалку с этим ископаемым, особенно без поддержки Сони.

Маккензи продолжает пристально смотреть мне в глаза, как будто я одна из его воспитанниц и он раздумывает, не оставить ли меня после уроков.

– Великолепный кабинет, – пытаюсь расположить его к себе. – Могу я спросить, что изображено на этих картинах?

Маккензи понимающе ухмыляется, словно чувствует, что я делаю, но не отвечает. Когда он задумывается, то поджимает губы, как будто сосет леденец.

– Да, они прекрасны. Вы должны почитать классику, мисс Чо. Гомера, Гесиода, Софокла. Этого вполне достаточно. В них можно найти ответы на все жизненные вопросы.

Он указывает жилистой рукой на картину справа.

– На этой картине изображен греческий бог Аполлон, а на той, что слева, – бог Дионис. Мне нравится, когда они присматривают за девушками в моем кабинете. Это напоминание о том, за что мы боремся в Святой Агнессе.

– Не уверена, что улавливаю смысл.

– Аполлон олицетворяет все, к чему мы стремимся: силу, рациональность, порядок, бескорыстие. Дионис олицетворяет внешний мир: слабость, эмоции, беспорядок, эгоизм, гедонизм, опьянение. Я здесь уже двадцать пять лет, и все эти годы в Святой Агнессе мы учили наших девочек быть Аполлонами. Никаких мобильных телефонов. Никаких социальных сетей. Никакого развращения сознания.

Я приветствую идею, стоящую за этими словами, но не уверена, что старинные картины, на которых греческие боги смотрят на девушек сверху вниз, – лучший способ ее донести.

– Очень интересно, – говорю я, уклончиво кивая. – Доктор Маккензи, я хотела бы узнать, есть ли у вас время ответить на несколько вопросов об исчезновении Мии.

Мужчина продолжает рассматривать картины, но его челюсть сжимается.

– Да, мисс Чо, я отвечу на ваши вопросы, но у меня всего тридцать минут, так что придется быть кратким. У нас уже были представители полиции и ваши предшественники, которые задавали вопросы, а мне нужно руководить детским домом. Давайте прогуляемся по территории, чтобы вы могли ознакомиться с этим местом, и заодно я покажу вам комнату Мии.

Он хватает коричневый блейзер в клетку с вешалки в углу и выпроваживает меня за дверь. Вода со льдом теплее, чем этот мужчина.

Мы движемся обратно по коридорам древнего здания. Маккензи очень быстро шагает. Пока мы идем, я достаю из сумочки блокнот и ручку, чтобы делать заметки. Как говорит моя соседка миссис Ю: «Самые бледные чернила надежнее самой крепкой памяти». И я уверена, что Томас Маккензи не откажется от того, чтобы его слова записывали.

– Что ж, мисс Чо, продолжайте задавать свои вопросы.

– Ладно. Для начала, не могли бы вы рассказать мне о Мие?

Он опускает глаза, и мне кажется, что я вижу тень сожаления на его каменном лице.

– Мия была образцовой девочкой. Если бы все были похожи на нее, я бы остался без работы. Она была отличницей, пользовалась популярностью у одноклассников. И замечательно пела. Она проявляла безграничное любопытство ко всему, что ее окружало. Она хотела узнать историю Святой Агнессы, размер озера, названия каждой птицы на деревьях. Во многих отношениях это место было для нее слишком маленьким. Я надеюсь, что все наши воспитанницы смогут стать похожими на Мию. Она надеялась когда-нибудь попасть на Бродвей.

Мы входим в вестибюль, где девочки выходят из классов на обед. Школьницы разных возрастов, от младших до старших классов. Гул разговоров, смех и шаги эхом разносятся по зданию. Девочки одеты в традиционную форму частной школы: юбки в клетку и белые рубашки. Сверстницы Мии суетятся вокруг, неловко хихикая. Однако при виде Маккензи все они немедленно прекращают разговоры, стирают улыбки с лиц и опускают головы.

Они его боятся.

В вестибюле с высокими потолками царит тишина. Единственный нарушающий тишину звук – треск поленьев в камине. Мне приходится понизить голос до шепота, чтобы нас не услышали, пока мы идем к выходу.

– Какого возраста девочки здесь обучаются, доктор?

– Мы берем с пяти лет, хотя в качестве исключения приняли нескольких в четыре. Здесь же они заканчивают старшую школу.

– А откуда берутся девочки?

– Из самых разных мест. Детский дом Святой Агнессы был основан в тысяча девятьсот восьмом году как сиротский приют. Но со временем, по мере того как общество менялось, расширялись и предлагаемые услуги, и число девочек, которым мы служим. Сейчас мы заботимся о детях, которые потеряли родителей либо подверглись жестокому обращению или чьи семьи не в состоянии заботиться о них.

– Я бы хотела поговорить с некоторыми из этих девочек позже сегодня, если вы не против.

Маккензи делает глубокий вдох через ноздри и потирает виски.

– Нет, мисс Чо. Я против. Полиция уже допросила их с помощью одного из специалистов.

– Судебный следователь по делам несовершеннолетних?

– Да, звучит похоже. В любом случае это отвлекает их от учебы и, честно говоря, пугает. Я этого не потерплю.

– Но, доктор Маккензи, первым шагом в любом расследовании является опрос близких жертвы. Если я не могу этого сделать, то как же смогу вести расследование?

По правде говоря, мне, вообще-то, не нужно допрашивать девочек. Опрашивать детей более одного раза – плохая идея, и полиция уже использовала эту возможность. Дети часто говорят все, что, по их мнению, понравится интервьюеру, и легко внушаемы. Что я хочу увидеть, так это реакцию Томаса на мою просьбу.

– Вы не должны заниматься расследованием, мисс Чо. Я не знаю, почему Мэдлин решила, что вы сможете помочь в этом деле. Предоставьте это нам и полиции. Нам не нужен еще один частный детектив. Единственная причина, по которой мы проводим эту встречу, – это дань уважения Мэдлин.

Мы выходим на улицу, и после долгого молчания Маккензи рассказывает мне о местности. Дом расположен на холме с видом на озеро Джордж, которое в сером тумане выглядит темным и зловещим. Главное здание окружено одноэтажными типовыми домами для младших девочек и более просторными многоуровневыми – для старших. С другой стороны находится вход и охраняемые ворота. Кирпичная стена ограждает только переднюю часть территории, остальную же защищает густой лес. Это было бы нелегко, но любой желающий мог добраться до приюта пешком через лес.

– У Мии бывали посетители? – спрашиваю я.

Маккензи размышляет, пока мы идем от главного здания к одному из общежитий. Воздух прохладный и влажный. Моросит мелкий дождик, барабаня по гравию парковки.

– Насколько я помню, только один. Мэдлин приходила примерно дважды в год. Возможно, раз в квартал.

Я удивленно поднимаю брови. Следуя указателям, мы направляемся к общежитию Мии. Здание напоминает уменьшенную версию психиатрической больницы 50-х годов и представляет собой идеальный прямоугольник из темного кирпича с окнами на четыре створки и белой отделкой.

– Один посетитель? Больше никого? Ни кузенов, ни друзей, ни парня? Потенциальных родителей?

Мужчина бросает на меня пронзительный взгляд. Он сканирует карточку-ключ, открывает дверь спальни и придерживает ее, чтобы я могла войти.

– Она сирота, мисс Чо. Ей повезло, что ее навещал кто-то. К некоторым вообще не приходят. И я хотел бы напомнить вам, что у нее есть мы. Мы ее семья.

Во второй раз рядом с этим мужчиной я чувствую себя карлицей. Мы входим в здание, которое напоминает мне общежитие колледжа, только чище. На полу сияет линолеум, на белых стенах ни пятнышка. По-спартански, как и все остальное здесь. На стенах ничего нет, никаких свидетельств того, что здесь кто-то есть или когда-либо был. Мне трудно представить, чтобы девушки веселились в этом стерильном, почти как в «Пролетая над гнездом кукушки», заведении.

– Мэдлин и Мия когда-нибудь покидали территорию вместе?

– Да, но я не знаю, куда они ездили. Думаю, Мэдлин могла бы сама ответить на этот вопрос.

– У кого есть доступ в общежития?

– Кроме девочек, у меня, мисс Баррето и живущих в кампусе сотрудников.

Я записываю это в блокнот.

– Сколько сотрудников живет в кампусе?

– Двадцать человек, четыре общежития. По одному сотруднику на каждый этаж.

– А как насчет друзей? Вы упоминали, что она была популярна. Не могли бы вы сказать, с кем она общалась?

Мы идем по коридору, и Маккензи хмурится.

– Мисс Чо. Я директор детского дома, а не глава социального комитета.

– Конечно. Насколько я понимаю, у нее была соседка по комнате?

– Да. Ее зовут Пенни Бессер.

– Могу я побеседовать с ней после того, как мы закончим разговор?

– Нет, я не думаю, что это было бы уместно. В конце концов, это дети. Ситуация их сильно напугала. И она уже говорила с полицией. Вы можете запросить информацию у них.

Он останавливается у последней двери справа по коридору и снова сканирует карточку-ключ.