Мы выходим на улицу, и я глубоко вдыхаю прохладный ночной воздух, радуясь, что избавилась от тошнотворного запаха духов и сигарного дыма. Полицейский проводит нас через людской лабиринт. Когда мы с Кенни уходим со склада, легкий речной ветерок обдувает мою опухшую щеку и напоминает о том, как в детстве мама дула мне на лицо, чтобы успокоить. Как бы я хотела, чтобы она сейчас была здесь. Я бы хотела, чтобы вся моя семья сейчас была здесь. Я крепче сжимаю плечо друга.

Сквозь сияние Манхэттена проглядывает россыпь звезд, и у меня сжимается горло.

Я думала, что никогда больше не увижу их.

Эхо сирен разносится в воздухе. Полицейские машины, пожарные и скорые с ревом мчатся по Рузвельт-драйв. Красные и синие огни отражаются от зданий. Полиция установила предупредительную ленту, и пешеходы толпятся вокруг, чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор.

Справа от себя я вижу выродков из клуба, тех самых клиентов, которых теперь грузят в фургон в наручниках, словно преступников, которыми они и являются. Они щурятся и извиваются, когда вспышки фотокамер запечатлевают их позор для потомков. Каждый кричит, заявляя о своей невиновности. Говорят, что не знали, что девочки несовершеннолетние, что они никогда не делали этого раньше, что они были пьяны. Стандартная схема поведения облажавшихся мужчин.

К счастью, копы их не слушают. Этим уродам и в тюрьме воздастся. В задней части полицейского фургона я замечаю что-то красное. Это Соня. Она смотрит на меня, стиснув зубы, а в темных глазах горит огонь. Ненависть глубоко укоренилась в этой женщине. Она столько времени твердила себе, что эти девушки заслужили подобную судьбу, что теперь не может представить, как ее за это накажут. Интересно, осознает ли она когда-нибудь, что поступила неправильно. Очень сомневаюсь.

Слева я замечаю девочек из Святой Агнессы и бог знает откуда еще, которые сбились в кучку, плачут и обнимают друг друга. Они в ужасе от того, что только что увидели, но счастливы, что их кошмар закончился. По осунувшимся лицам и бледной коже можно сказать, что они долгое время находились под воздействием наркотиков, но возбуждение момента, похоже, выводит их из транса. Мия стоит в центре группы, сияя, будто маяк. От нее невозможно оторвать глаз.

– Кенни, я отойду на минутку?

– Конечно, – говорит он и уходит, чтобы его поздравили другие офицеры. Вот это я понимаю вступление на службу.

Я, прихрамывая, подхожу к группе девушек, которые с опаской смотрят на меня.

Я машу Мие и протягиваю ей свое одеяло, чтобы показать, что не хочу никого обидеть.

Девочки расступаются, давая мне пройти.

– Привет, Мия. Ты меня не знаешь, но меня зовут Хейзел Чо. Я частный детектив, меня наняла твоя крестная.

Девочка оглядывает меня с ног до головы, вероятно удивленная не меньше, чем остальные. Перед ней кореянка ростом в полтора метра, в порванном платье; у нее лицо все в синяках, а на бедре окровавленная повязка.

– Привет, – говорит она.

Ее голос звучит так невинно и мило, что у меня замирает сердце. Как кто-то мог причинить вред такому прекрасному созданию? Это выше моего понимания.

– Как ты?

– Я в порядке, – отвечает она, но я вижу, что это не так. Ее губы стучат, а плечи вздрагивают.

Я крепко обнимаю ее, и она рыдает, уткнувшись в мое плечо. Я чувствую слезы на обнаженной коже. Я слышу, как зеваки за защитной лентой бормочут что-то, пытаясь понять, что здесь произошло.

– Простите меня, – хнычет она.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Эй, тебе не за что извиняться! Ты не сделала ничего плохого.

Она кивает, но рыдания не прекращаются.

– Я знаю, знаю. Я просто не хотела доставлять столько хлопот! Эндрю сказал после одного из моих концертов, что у меня красивый голос, и что у него есть театр, в котором я могла бы выступать, и что он сделает меня знаменитой.

Я вспоминаю, как легко попала под его влияние. У Мии не было ни единого шанса. Он был продавцом грез. Я мысленно возвращаюсь к его безжизненному телу. К счастью, он больше никогда не сможет никого обворожить. Я еще раз обнимаю ее, и ее рыдания возобновляются. Я знаю, каково это – быть жертвой, но при этом чувствовать, что ты это заслужила. Многие годы я винила себя. Я не позволю этой девочке пройти тот же путь.

– Это не твоя вина, Мия! Слышишь? Это не твоя вина. Ты не сделала ничего плохого, понимаешь?

Она всхлипывает и кивает.

– Этих людей посадят в тюрьму?

Я кладу руку ей на плечо.

– Да, все они отправятся в тюрьму. Эти мужчины больше никогда не смогут причинить тебе боль.

Жаль, что я не могу сказать, что ни один мужчина больше никогда не причинит ей боль.

Она морщит лоб.

– А меня посадят в тюрьму?

Я подавляю раздражение из-за того, что она вообще задает этот вопрос.

– Нет, конечно нет. Ты не сделала ничего плохого.

– А куда меня отправят?

– Мы подыщем тебе хорошее безопасное жилье, хорошо?

– Где?

– Пока не уверена, но в худшем случае ты можешь жить со мной. Мой сосед по комнате – отличный повар. Как тебе такое предложение?

Я одариваю ее самой лучезарной улыбкой, на какую только способна из-за опухшей щеки, и она улыбается в ответ, прикрывая рот ладонью.

К нам подходит женщина-офицер с круглыми щеками и добрыми глазами и указывает на Мию.

– Мэм, нам нужно немедленно забрать ее и остальных девочек. – Она смотрит на мою повязку. – А вам нужно в больницу.

Я кладу руку на плечо Мии.

– Эта милая леди позаботится о тебе сейчас, а я загляну к тебе утром. Вот моя визитка. Можешь позвонить, если тебе что-нибудь понадобится. Все что угодно.

– Спасибо, Хейзел, – говорит она и уходит вместе с полицейской. По ее прихрамывающей походке я вижу, как тяжело ей приходилось все это время.

– О, Мия, еще кое-что, – говорю я.

Она поворачивается и смотрит на меня.

– У тебя прекрасный голос.

Я впервые наблюдаю, как на ее лице появляется та самая белозубая улыбка, которую я наблюдала на видео. В ней все еще есть какая-то радость.

Я просто надеюсь, что она сможет ее сохранить.