Я направляюсь к озеру. В прохладной голубой воде, окруженной пологими холмами, есть нечто, дающее ощущение безопасности. Я еду по Ист-Шор-драйв и наблюдаю за назревающей бурей. Руки сжимают руль, как тиски. Я опускаю стекло, чтобы подышать воздухом, и свежий северный ветерок обдувает лицо. Сердцебиение замедляется, а голова проясняется.

Все это не имеет смысла.

Почему эти копы преследуют меня и угрожают? Как они причастны к исчезновению Мии и чего хотят добиться? Может, они кого-то шантажируют? Участвует ли в этом Бобби, изображая хорошего полицейского при плохом? А что насчет Мэдлин? Она только выиграет от гибели Мии, но зачем нанимать меня и всех остальных? Только для того, чтобы подтвердить смерть дочери и получить деньги? Это огромный риск, ведь если Мия мертва, то кто-нибудь рано или поздно найдет ее тело.

Я вижу вспышку молнии, прорезающую небо, и через несколько секунд слышу раскат грома. Ветер усиливается, и озеро вздымается волнами. Прогулка с Бобби пробрала меня до костей, и я чувствую, что это расследование рушит мое душевное равновесие. Больше всего на свете я хочу вернуться в дом на Манхэттене, открыть бутылку вина с Эндрю и уютно устроиться на диване.

Затем слышу мелодичный голос Мии у себя в голове, и это напоминает мне, зачем я сюда приехала.

Я вспоминаю слова Маккензи о том, что ее исчезновение его не обеспокоило, а разочаровало. Что ж, зато оно обеспокоило меня. С первого дня нашей встречи я подозревала, что у него есть ключи к разгадке этой головоломки. Но на каждом шагу меня подталкивали к чему-то другому. Учитель хора. Охранник. Театр Диониса. Мэдлин. Копы. Каждый следующий сбивает с толку больше предыдущего. Но всех объединяет одно – Маккензи. Он нанял Гулсби и Пейвера. У него на стене висит картина с изображением Диониса. Он приютил Мию, когда мать Мэдлин захотела избавиться от ребенка. Он лучший друг шерифа. Возможно ли, что все они причастны к исчезновению Мии, а Маккензи исполняет роль кукловода? К тому же пропала не только Мия. Есть и другие. Много других. И все они исчезли при Маккензи.

Обычно я бы потратила больше времени на изучение такого человека. Проследила бы за его повседневной деятельностью. Поговорила бы со знакомыми. Просмотрела бы записи в интернете. Воспользовалось бы базовым набором инструментов частного детектива. Но времени нет. Сегодня вторник, так что у меня осталось всего три дня, чтобы выяснить, что случилось с Мией. Я должна встретиться с ним лицом к лицу.

Я разворачиваюсь, и шины визжат, когда я выкручиваю руль. Я проезжаю мимо городка – работники ресторанов заносят столы и стулья внутрь, готовясь к шторму. Дикий Запад, где вот-вот начнется перестрелка, и все об этом знают.

Через несколько минут я сворачиваю на Схоларс-Вэй, улицу, где, по словам Нила, живут директор и некоторые другие учителя приюта Святой Агнессы. К счастью, ворот нет, так что мне не нужно проходить мимо охраны. Ветер срывает с деревьев листья и разносит их по улице. Дождя нет, но по земле стелется густой туман. Дворы украшены к Хэллоуину: призраки на деревьях, тыквенные фонарики на крыльце, надгробия на газонах. Исторические дома квартала, которые, должно быть, выглядят такими красивыми и причудливыми в солнечный день, сейчас больше похожи на дома с привидениями. Внутри каждого горит по одной лампочке, достаточно яркой, чтобы заманить внутрь, и достаточно темной, чтобы устроить ловушку.

Я подъезжаю к дому Маккензи. Синяя краска и желтая отделка со временем приобрели нездоровый оттенок. Перед домом белое крыльцо, качели раскачиваются на ветру. Над ним нависает остроконечная крыша и мансарда с тусклым светом в окне. Сердце бешено колотится в груди, и я чувствую, как промокает от пота свитер. Смотрю на часы на приборной панели – четыре часа дня, а кажется, что все восемь. В гостиной горит свет. Маккензи, должно быть, уже вернулся из офиса. Девочки заканчивают обучение в три. Причины, по которым я не должна быть здесь, почему я должна дать задний ход, проносятся у меня в голове.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Обычно я не возражаю против конфронтации – такая работа. Но в этом человеке есть что-то особенное. Не знаю, из-за его высокого роста или из-за того, что он десятилетиями командовал молодыми девушками, но в его присутствии я чувствую себя маленькой. Не только физически, но и морально. Я снова становлюсь младшеклассницей. Воспоминание об ужасах средней школы говорит мне о том, что, возможно, жизнь не так уж и плоха. Если я смогла справиться с Джослин Уилер и ее бандой дрянных девчонок, то смогу справиться и с Томасом Маккензи.

Я беру сумку и еще раз проверяю, заряжен ли электрошокер и готов ли он к работе. Инциденты с Джином Штраусом и Человеком со Шрамом до сих пор не дают мне покоя, и в неожиданные моменты по спине бегут мурашки. Насилие накладывает отпечаток.

Я выхожу из машины. Тут внезапно сверкает молния, и начинается дождь – словно Бог делает последний предупредительный выстрел. Я слышу, как ливень приближается сзади, словно надвигающееся стадо. И вот он здесь, стучит по голове и куртке. Я взбегаю по ступенькам к дому Маккензи и останавливаюсь под навесом. Дождь начался в полную силу. Я поворачиваюсь и заглядываю в дом. Маккензи сидит в мягком кожаном кресле и читает книгу. Рядом с ним на столике золотой подстаканник, в котором стоит хрустальный бокал с чем-то похожим на скотч и большим кубиком льда. Если бы я не знала, то подумала бы, что это просто милый дедушка, отдыхающий после тяжелого рабочего дня.

Я звоню в дверь и напоминаю себе, что внешность бывает обманчива.

Маккензи испуганно поднимается со своего места и направляется к входу. Он открывает с радостной улыбкой, которая при виде меня сползает.

– Мисс Чо, какой приятный сюрприз, – говорит он, разочарованно поджимая губы. Ему приходится наклониться вперед, чтобы заговорить со мной.

Я пытаюсь сразить его наповал своей вежливостью.

– Извините, что беспокою, доктор Маккензи, но мне нужно задать вам еще несколько вопросов. По предыдущим телефонным звонкам я поняла, что вы больше не хотите со мной разговаривать, но я была неподалеку и подумала, что вы могли бы уделить мне пятнадцать минут.

Я одариваю его своей самой невинной, умоляющей улыбкой.

Он засовывает руку в карман зеленого армейского кардигана, делает глубокий вдох и выдыхает.

– Неподалеку? В Манхэттене?

– Верно.

Он смотрит поверх моей головы на дождь, и я вижу, как в его голове крутятся шестеренки. Отправит ли Бог его в ад, если он выгонит эту крошечную женщину обратно под дождь? Он решает, что отправит.

– Хорошо, мисс Чо, давайте спрячем вас от этой бури.

Он открывает передо мной дверь и проводит в дом, в котором отчетливо ощущается мужской аромат кожи, дыма и виски. В камине потрескивают дрова. Прекрасная гостиная наполнена светом, но остальная часть дома погружена в темноту. В голове эхом отдается голос отца: «Нас пугает то, чего мы не видим».

Маккензи пересекает комнату по ковру цвета горчицы и малины, возвращается на свое место и жестом приглашает меня сесть. По комнате разносятся сочные звуки Шопена. У меня пересохло в горле от паники, которую я испытала ранее, поэтому я замечаю, что он не предлагает мне ничего выпить. Он хочет, чтобы я убралась отсюда. Работая частным детективом, к этому привыкаешь. Большинство людей, с которыми вы общаетесь, хотят, чтобы вы уехали как можно скорее.

Я сажусь на старинный красный бархатный стул, который, кажется, развалится под моим весом. Справа стоит элегантная мраморная шахматная доска с фигурками из нефрита ручной работы. Гостиная словно из другой эпохи. Антикварные часы на каминной полке тикают за спиной, как бы напоминая, что я на таймере.

Маккензи закидывает одну длинную ногу на другую и протягивает ко мне свою гигантскую руку.

– Вы сказали, у вас есть какие-то вопросы?

Я достаю из сумочки блокнот и ручку и крепко прижимаю их к коленям, чтобы он не заметил, как у меня дрожат руки.

– Вы помните, как Мия оказалась в Святой Агнессе?

Он сжимает зубы и кладет одну руку поверх другой, лежащей на коленях.

– Думаю, что нет.

Я знаю, что он врет, но его уверенная ложь просто поражает.

– В смысле?

– Я имею в виду, что за эти годы у меня на попечении были тысячи девочек. Я старый человек, и вряд ли я могу вспомнить, как каждая из них попала к нам.

– Хм, интересно, потому что мисс Хэмсли помнит.

Мужчина меняет ноги.

– Правда?

– Правда. По словам Мэдлин, Мия – ее дочь. Семья не выдержала бы такого «скандала»: внебрачная дочь, еще и темнокожая. Тогда вы предложили приютить ее в Святой Агнессе.

Маккензи улыбается, и его желтые кривые зубы обнажаются, как клыки. Он делает медленный глоток скотча, затем поджимает губы.

– Похоже, вы меня переиграли, мисс Чо.

Я чувствую, как срывается голос. Его жеманство раздражает.

– Я не пытаюсь переиграть вас, доктор. Всего лишь хочу выяснить, что случилось с Мией.

Он отпивает еще и стучит ногтями по стакану. Дзинь. Дзинь. Дзинь. Директор прочищает горло, издавая громкое «кхм».

– Что ж, думаю, раз Мэдлин вам рассказала, я могу прекратить этот фарс. Да, мы в Лейк-Джордж очень дружны. К тому времени, как Мэдлин забеременела, я был знаком с Хэмсли много лет. Ее мать… недолюбливала темнокожих. Узнав, что отец ребенка один из них, она обратилась ко мне за советом. Очевидно, меня потрясло, что семья отвернулась от ребенка только из-за цвета его кожи. Я пытался убедить миссис Хэмсли в том, что она совершает ошибку, но некоторые люди заходят слишком далеко. Она была категорична и не позволила Мэдлин оставить ребенка. Я был в ярости. Вместе с тем я понимал, что никто не позаботится о маленькой Мие лучше нас, поэтому предложил забрать ее в приют. Она согласилась, но просила меня сохранить это в строжайшем секрете.

– Была ли предложена какая-либо денежная компенсация за услугу, которую вы оказали семье Хэмсли?

Мужчина прищуривается и выпрямляется на стуле.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что после того, как Святая Агнесса взяла Мию к себе, Хэмсли сделали значительные пожертвования в ваш благотворительный фонд. Осматривая кампус, я заметила, что они входят в ваш платиновый круг жертвователей.

Маккензи усмехается и делает еще глоток. У него пересыхают губы, но я не могу понять, из-за виски это или из-за разговора. Часы за спиной продолжают тикать. Тик-так. Тик-так.

– Пожалуйста, избавьте меня от этих нелепых обвинений. Хотя Хэмсли действительно были нам благодарны и проявляли щедрость на протяжении многих лет, это не услуга за услугу. Мисс Чо, вы забываете, что этим мы и занимаемся в Святой Агнессе. Это наша миссия.

Я сыта по горло тем, как он изображает из себя святого. Я подаюсь вперед, чтобы сократить расстояние между нами. Мне нужно сделать все, чтобы он ощутил дискомфорт. Это допрос.

– Исчезновение маленьких девочек тоже является частью вашей миссии?

– Прошу прощения?

– По моим подсчетам, с тех пор, как вы стали директором, пропало более пятидесяти девочек, а вас, похоже, это не волнует.

Мужчина встает со стула, нависая надо мной всей мощью своего древовидного тела. Клянусь, он мог бы заслонить солнце. Томас тычет костлявым пальцем мне в лицо. Он не напуган, наоборот, внушает страх.

– В чем именно вы меня обвиняете?

– Вы мне скажите! Вы солгали о Мие. Вы солгали о Мэдлин. Девочки пропадают без вести. Полиция не проводит расследования. Как вы это объясните?

– Полиция? Какое отношение они имеют к этому?

– О, пожалуйста, не прикидывайтесь дурачком. Я видела, как вы хлопали шерифа по спине на приеме. А несколько дней спустя двое его людей напали на меня в переулке.

У Маккензи отвисает челюсть, а на лбу появляются морщинки.

– Что? Кто на вас напал?

– Двое полицейских.

На его лбу вздувается вена, а стакан с виски дрожит в его руке.

– Из управления шерифа?

– Совершенно верно.

– Вы, должно быть, ошиблись.

Я встаю со стула и опускаю воротник пальто, чтобы показать ему след от лезвия, и чувствую, как срываюсь на крик.

– Я не ошиблась! Именно сюда он приставил свой чертов нож! Почему бы вам не перестать защищать кого бы вы там ни защищали и не помочь мне?

Его лицо заливает краска, а бледно-голубые глаза наполняются болью и яростью. Он выходит из комнаты в коридор и манит меня за собой.

– Идите за мной, – говорит он.

Я делаю несколько осторожных шагов и наблюдаю, как он открывает дверь, ведущую, похоже, в подвал. Я слышу раскаты грома над головой и замечаю, что снаружи темнеет. Дом становится еще более одиноким.

– Зачем?

– Вы сказали, что хотите знать, кого я защищаю. Они здесь, внизу.